Лицо Льва меняется. Не сильно. Чуть дергается желвак на скуле, взгляд становится тяжелее, темнее. Но в целом бывший держится слишком спокойно. Слушает — и будто не слышит. Или слышит, но складывает мои слова не туда, куда нормальный человек должен был бы их сложить.

— Этот момент я тоже продумал, — произносит он после паузы, медленно выдыхая.

На секунду мне кажется, что я ослышалась.

— Какой? — хмурюсь.

— Я буду рядом, — Лев смотрит прямо на меня, не моргая.

— Где рядом? — спрашиваю медленно, хотя уже чувствую, что ответ мне не понравится.

Лев поворачивается ко мне всем корпусом. В его взгляде появляется та самая деловая собранность, которую я ненавидела в последние месяцы нашего брака. Тогда он смотрел так на документы, на подрядчиков, на людей, которых собирался обойти или продавить. Теперь смотрит так на меня.

— На вашем свидании, — говорит он, сунув руки в карманы пальто. — Не за столом, конечно. Неподалеку. В том же ресторане. Ты придешь, вы поговорите, ты извинишься при людях, скажешь, что погорячилась, что неправильно поняла его поведение, что письмо жене было ошибкой. Он получит сатисфакцию, сохранит лицо, и у него не будет смысла продолжать войну.

Мне хочется встать и уйти.

Правда.

Просто подняться, взять сумку, расправить плечи и оставить бывшего мужа сидеть на мокрой лавке среди фонарей и голых деревьев. Пусть сам разговаривает с водой, раз уж так любит умные планы.

Но ноги не двигаются.

Потому что на кону стоит фирма.

Лена. Мария. Ребята из визуализации. Клиенты. Все, что я строила три года. Все, что было моей крепостью, моей защитой, моим доказательством, что Лев не уничтожил меня окончательно.

— Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? — спрашиваю тихо, обнимая себя руками.

— Понимаю, — Лев коротко кивает.

— Нет. Не понимаешь, — качаю головой, чувствуя, как в груди все сжимается. — Ты предлагаешь мне сесть за стол с мужчиной, который открыто угрожал меня изнасиловать. Ты предлагаешь мне извиниться перед ним публично, чтобы ему стало легче жить с уязвленным самолюбием. Ты предлагаешь мне проглотить все это ради бизнеса.

— Я предлагаю тебе выбрать меньшее из зол, — Лев устало трет переносицу.

— А кто решил, что ты имеешь право предлагать мне хоть что-то? — выплевываю.

Бывший несколько секунд молчит, потом медленно выдыхает:

— Потому что ты сама не справляешься, Алла. Ты можешь сколько угодно делать вид, что сильная и независимая, но факты есть факты. Дмитрий ударил по твоему бизнесу, ты потеряла часть контрактов, сотрудники паникуют, а ты сидишь в парке и думаешь, как бы все не рухнуло. Я не враг тебе.

— Правда? — подаюсь вперед. — А кто тогда?

Лев не отвечает сразу. Смотрит на меня долго, внимательно, почти мрачно:

— Человек, который не хочет, чтобы ты снова оказалась в больнице из-за собственной гордости, — тихо произносит Лев.

Сердце колет.

Снова больница.

Снова моя слабость.

Снова эта мерзкая, унизительная правда: мое тело не железное, одна почка не прощает стресс, а я за последние дни получила столько ударов, что организм вполне может однажды сказать: “Все, дорогая, доигралась”.

— Не прикрывайся заботой, — произношу глухо. — Тебе она не идет.

— Может, и не идет, — Лев резко выдыхает и поднимается с лавки. — Но если бы мне было плевать, я бы не пришел.

— Ты уже однажды пришел, — тоже встаю, сжимая сумку. — В больничную палату. Помнишь, чем закончилось?

Лев замирает.

На его лице что-то дергается. Вина? Раздражение? Усталость? Не знаю. И, если честно, не хочу знать. Потому что любое живое чувство на его лице опасно. Оно может заставить вспомнить, что когда-то этот мужчина был моим всем.

— Помню, — отвечает он после паузы, глядя куда-то мимо меня.

— Тогда не надо повторять.

— Я не повторяю, Алла, — Лев качает головой. — Я пытаюсь исправить хоть что-то.

— Поздно, — отчеканиваю.

Ветер треплет волосы, холод забирается под пальто, где-то на дорожке проезжает велосипедист, огонек его фонаря скользит по мокрому асфальту и исчезает за поворотом. Мир вокруг живет обычной жизнью, а у меня внутри снова возрождается старое поле боя. Только теперь вместо Кристины — Дмитрий. Вместо больницы — фирма. Вместо развода — угроза банкротства.

И рядом опять Лев.

Как назло.

— Я не пойду к нему, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

— Пойдешь, если поймешь, что другого выхода нет, — Лев смотрит на меня исподлобья.

— Выход есть всегда.

— Не всегда, — бывший муж качает головой. — Иногда есть только вариант, который меньше тебя добьет.

Мне хочется ударить его.

Не ладонью, как тогда в больнице. Словом. Чем-нибудь точным, жестоким, чтобы он тоже почувствовал, каково это — когда тебе вскрывают грудную клетку и лезут руками в самое больное.

— Знаешь, что самое смешное? — усмехаюсь, чувствуя, как губы дрожат. — Ты опять стоишь передо мной и объясняешь, что мне делать. Снова решаешь, где мне быть, с кем говорить, как спасаться, как жить. Только раньше ты хотя бы делал вид, что любишь.

Лев резко сжимает челюсть:

— Не передергивай.

— Что именно я передергиваю? — делаю шаг ближе. — Ты ушел. Ты выбрал другую. Ты вычеркнул меня из своей жизни. Но стоило мне хоть как-то начать жить без тебя, как ты снова появляешься и говоришь: “Алла, надо так. Алла, ты не справишься. Алла, я знаю лучше”. Нет, Лев. Больше я тебя в свою жизнь не впущу и позволять тебе решать мои проблемы не позволю.

— Твоя гордость тебя погубит.

— Возможно, — киваю. — Зато она останется при мне.

Лев смотрит на меня тяжелым, почти злым взглядом, но почему-то не спорит. Может, понимает, что давить сейчас бесполезно. Может, просто устал. А может, впервые за долгое время увидел перед собой не ту Аллу, которая когда-то лежала на больничной койке и просила объяснить, за что с ней так, а женщину, которая хоть и дрожит внутри, но больше не собирается падать к его ногам.

— Подумай, — говорит Лев наконец, проводя ладонью по затылку. — Не отвечай сейчас. Просто подумай. Дмитрий опаснее, чем кажется. И если он предложил условие, которое можно выполнить без потерь…

— Без потерь? — перебиваю. — Ты правда считаешь, что публично извиниться перед мужчиной, который угрожал мне, — это без потерь?

Лев молчит.

Вот и отлично.

— Я подумаю, — выдавливаю, потому что совсем не думать не получится, потому что на кону действительно стоит фирма, потому что от меня зависят люди, потому что страх уже поселился под ребрами и будет грызть меня всю ночь и последующие дни. — Но не обещаю, что приму твой план.

— Я и не жду, что ты сразу согласишься, — Лев коротко кивает.

— Как благородно, — горько усмехаюсь.

Бывший смотрит на меня еще несколько секунд. Потом кивает куда-то в сторону выхода из парка:

— Пошли, я подвезу тебя.

— Нет.

— Алла, уже поздно, — бывший муж хмурится.

— Я сказала нет.

— Ты упрямая до идиотизма.

— А ты слишком часто забываешь, что больше не имеешь права обо мне заботиться.

Лев усмехается, но усмешка получается усталой:

— Право, может, и не имею. Но привычка осталась.

В груди что-то неприятно дергается. Нет. Только не это. Только не старые интонации, не полутеплые фразы, не попытки притвориться человеком, который когда-то держал меня за руку и говорил, что никогда не бросит.

— Избавляйся, — говорю холодно.

Разворачиваюсь и иду к выходу из парка. Спина напряжена, плечи сведены, руки дрожат так сильно, что приходится спрятать их в карманы пальто. Лев идет рядом, но не слишком близко. Молчит.

Тишина вокруг нас странно давит. Словно между нами лежит не мокрая дорожка, не темнота, не годы предательства, а что-то недосказанное, тяжелое, опасное.

У ворот парка останавливаюсь:

— Дальше я сама.

— Алла… — Лев делает едва заметный шаг вперед.

— Нет, — поворачиваюсь к нему. — Я сказала — сама.