Дверь скрипит, и в ординаторскую вваливается Селивёрстов — тот самый, которого Каверин регулярно материт в операционной за «руки из жопы». Высокий, светлый, с вечной улыбкой «я тут самый милый мальчик». Он сразу ко мне — как будто магнитом тянет.

— Арин, привет ещё раз, — садится рядом, слишком близко. Нога почти касается моей. — Ты вчера как? После той ночи вообще спала?

Я отодвигаюсь на сантиметр, делаю вид, что очень занята телефоном.

— Спала. Спасибо за заботу.

— Да ладно, не за что. Слушай, ты реально круто отработала. Я бы так не смог, честно. — Он улыбается шире, наклоняется ближе. — Может, сходим как-нибудь кофе попьём? Нормальный, не этот больничный рассол. Я знаю одно место на Патриарших, там латте делают — просто огонь.

Я поднимаю глаза. Он смотрит так искренне, будто сейчас предложит руку и сердце, а не просто кофе. Внутри всё сжимается — не от восторга, а от неловкости. Я не привыкла к такому прямому подкату. В Коми парни обычно сначала неделю глазами стреляют, потом через друзей передают «привет», а тут — прям в лоб.

— Селивёрстов, ты серьёзно? — говорю, стараясь, чтобы голос звучал саркастично, а не смущённо. — Кофе? Может, сначала научишься сосуды держать, а потом уже на свидания зови.

Селивёрстов краснеет, но не сдаётся — улыбается ещё шире. Как его имя? Хоть убей не помню, ни разу не слышала как его зовут по имени.

— Да ладно тебе, я же по-доброму. Ты классная. И не бойся Каверина, он на всех орёт, это у него вместо «доброе утро».

— Я не боюсь. Просто кофе с теми, кто аорту путает с веной, я не пью. Вдруг заразно.

Все ржут тихо, Селивёрстов делает вид, что смертельно ранен в сердце, хватается за грудь. Я улыбаюсь — не могу не улыбнуться, он всё-таки милый, в своём роде. Но внутри думаю: «Только не с ним».

И тут дверь открывается.

Тимур Рашидович.

Входит, как всегда — будто весь мир ему должен. Взгляд обводит всех по очереди, задерживается на мне на долю секунды дольше, чем нужно. Я сразу опускаю глаза в телефон, сердце делает лишний удар.

— Так, бездельники, — говорит он вместо приветствия, бросая папку на стол. — Меня в следующем месяце отправляют в Питер на три дня. Конференция по эндоваскулярной хирургии, плюс мастер-класс в Военно-медицинской академии. Лекцию читать, операции показательные проводить. Один не поеду — нужно, чтобы кто-то ассистировал, протоколы вёл, материалы готовил. Полезно будет послушать, перенять опыт. Желающие есть?

Тишина.

Маша вдруг очень увлечённо ковыряет йогурт. Дима уткнулся в планшет, будто там сейчас курс биткоина рухнул. Артём смотрит в окно. Селивёрстов делает вид, что чешет затылок и думает о смысле жизни.

Я тоже молчу. Смотрю в пол. Потому что внутри всё переворачивается: ехать с ним? В Питер? На три дня? Жить в одном отеле, ездить вместе, быть рядом двадцать четыре на семь? После всего того, что было — раздевалка, поцелуй, его руки на моей талии, его взгляд, который до сих пор жжёт? Нет. Ни за что. Я не выдержу. Начну краснеть, заикаться, или, хуже, скажу что-нибудь лишнее.

Он ждёт. Секунд десять. Пятнадцать.

— Никто не хочет? — голос его ровный, но я слышу в нём лёгкое раздражение. — Серьёзно? Бесплатная командировка, опыт, связи, публикация возможная — и ни одного желающего?

Все упорно молчат.

Каверин вздыхает. Скрещивает руки на груди.

— Ладно. Тогда выберу сам.

И начинает смотреть по очереди. Сначала на Диму — тот вжимается в стул. Потом на Машу — она качает головой еле заметно. Артём отводит взгляд. Селивёрстов вдруг находит интересное пятно на потолке.

А потом его взгляд останавливается на мне.

Долго. Очень долго. Я чувствую это кожей, хотя не поднимаю глаз. Сердце колотится так, что, кажется, весь этаж слышит.

— Светлова, — говорит он наконец, спокойно, будто это было решено ещё до того, как он вошёл.

Я медленно поднимаю голову. Смотрю на него. Внутри всё холодеет.

— Едешь со мной. Билеты закажу. Вопросы?

— Почему я, Тимур Рашидович? — слова вырываются сами, прежде чем я успеваю их проглотить. Голос звучит тише, чем хотелось бы, почти жалобно. — Я новенькая только…

Каверин стоит у двери, рука уже на ручке, но при моём вопросе замирает. Поворачивается медленно. Взгляд — тот самый, тяжёлый, от которого в операционной даже анестезиологи перестают дышать.

— Потому что я так сказал, — говорит ровно, без эмоций, будто констатирует факт из истории болезни. — Плюс ты уже публикацию имеешь по эндоваскулярке из универа. Там как раз будут обсуждать гибридные подходы, твоя тема подойдёт для стендового доклада.

Я моргаю. Публикация? Та самая курсовая, которую я еле-еле протолкнула в какой-то провинциальный журнал? Я даже забыла про неё.

— Но… там же будут корифеи, профессора, заведующие… — начинаю я, чувствуя, как щёки снова предательски краснеют. — Я ординатор второго года, мне там…

— Тебе там учиться, — перебивает он жёстко. — А не кофе разносить. Ты хочешь оперировать? Вот и учись у тех, кто это делает на мировом уровне. Или ты предпочитаешь дальше крючки держать и ждать, пока кто-то милостиво позволит тебе иглодержатель взять?

В ординаторской мертвая тишина.

Я сглатываю. Это что угроза была?

— Нет, не предпочитаю.

Он кивает — коротко, почти незаметно.

— Тогда без «но». Возьмешь с собой белый халат, ноутбук и мозги. Остальное — в Питере купим, если нужно.

Он уже поворачивается к выходу, но вдруг останавливается, бросает через плечо, не глядя:

— И выспись, Светлова. Ты похожа на панду.

Дверь закрывается. Тихо, но всё равно звучит как выстрел.

Я сижу, уставившись в стол. В голове каша: три дня в Питере, с ним, в отеле, на конференциях, в операционных, в самолёте рядом… Господи.

Селивёрстов тихо свистит.

— Ну ты влипла, Арин. Три дня с Кавериным в одном номере… то есть, в одной командировке.

— В разных номерах, идиот, — шипит Маша, но глаза у неё блестят от любопытства.

Артём хмыкает:

— Разные-то разные, но он тебя специально выбрал. Это ж очевидно.

Я встаю.

— Ничего не очевидно, — бурчу, хотя внутри всё кричит об обратном.

Выхожу в коридор.

Вот попала.

Ну вот почему у меня ночами дома спать не получается? Зато войдя в отделение, усталость тут как тут.

Внеочередной раз сдерживаю зевок, и лицо перекореживает.

— Светлова, о чем я говорил? — спрашивает Тимур Рашидович, и я замечаю, что все смотрят только на меня.

Мы стоим в коридоре отделения, у первой палаты. Обход в самом разгаре: за спиной Маша с картой, Дима с планшетом, Артём и Селивёрстов чуть поодаль, как всегда, стараются быть незаметными. Пациенты в палатах уже привыкли к нашей процессии — кто-то улыбается, кто-то делает вид, что спит, чтобы не отвечать на вопросы.

Стою ближе всех к Каверину — он специально меня вперёд выдвинул, «чтобы училась задавать вопросы правильно».

В голове пустота.

Я быстро пересказываю его слова, все что успела услышать до того как задумалась. Надеясь, что ни чего важного не упустила.

Он смотрит на меня секунду-две.

— Почти, — говорит он наконец. — Ещё я сказал, что если Д-димер выше нормы, то сразу дуплекс вен нижних конечностей. Не пропустить ТЭЛА, Светлова. Это не игрушки.

Я киваю быстро.

— Да, Тимур Рашидович. Дуплекс сразу.

Каверин уже шагает в палату. Мы следом, как утята.

Внутри — тот самый Иванов, лежит с приподнятой ногой, бледный, но бодрый. Улыбается, когда видит Каверина.

— Тимур Рашидович, когда домой-то? Жена уже звонит три раза в день, кота кормить некому.

— Домой вас отпустим, когда нога перестанет быть похожа на бревно, — отвечает Каверин сухо, но в голосе слышна нотка тепла. Берёт карту, пролистывает. — Светлова, подойди. Посмотри шов.

Я подхожу. Стараюсь не думать о том, что он стоит в полуметре за моей спиной — чувствую его тепло даже через халат. Наклоняюсь, отгибаю повязку. Шов чистый, ровный, без покраснения. Дренаж почти сухой.