Встаю, подхожу к окну. Дождь стучит по стеклу, но мне тепло. Внутри — бабочки, или что там летает, когда влюбляешься? Потому что да, это оно. Влюбляюсь.

Дверь щёлкает.

— Скучала? — улыбается Каверин и подходит, целуя меня в висок. От него пахнет виски.

Я киваю.

— Мама звонила.

— И что сказала? — он целует меня в нос, потом в губы.

— Волнуется. Как всегда.

Он смеётся, ставит пакет на стол.

— Нормально. Привет передала?

Я склоняю голову на бок и смотрю на него. Серьёзно. Очень серьёзно. Потому что этот вопрос — как мина под ногами. Мама ведь не просто "волнуется". Она чувствует. Она всегда чувствует.

— Нет, — отвечаю тихо, не отводя взгляда. — Не смешно Тимур.

Он усмехается и начинает выкладывать контейнеры из пакета. Улыбка сползает с лица, но не до конца: остаётся лёгкая усмешка в уголке рта, как будто он уже знает, что сейчас будет.

— И почему же? — спрашивает спокойно, ставит еду на стол, поворачивается ко мне полностью. Руки в карманы, поза расслабленная, но глаза — внимательные. Как в операционной, когда ждёт, что я скажу правильный диагноз.

— Потому что я ей не сказала, что мы... ну... — я машу рукой между нами, — это.

Он приподнимает бровь. Ту самую.

— И когда планируешь сказать?

Я пожимаю плечами. Внутри всё сжимается. Потому что не знаю. Правда не знаю.

— Подойдёт ответ «никогда»?

Я говорю это тихо, почти шёпотом, но с лёгкой улыбкой, чтобы не звучало как ультиматум. Просто как вариант, который мне сейчас кажется самым безопасным. Потому что «никогда» — это значит не разбивать мамино сердце, не объяснять, почему я сплю с человеком, которого она помнит мальчишкой с гитарой. Не видеть в её глазах разочарование или, хуже того, боль.

Тимур смотрит на меня секунду-две, не моргая. Потом медленно выдыхает через нос, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Улыбка у него кривая, чуть насмешливая.

— Нет, сталкерша, — отвечает он спокойно, но твёрдо. — «Никогда» не подойдёт.

— Давай, потом поговорим об этом. Я есть хочу. — вру что бы по скорее закрыть эту тему. Тимур пожимает плечами и мы садимся за стол.

— Потом, так потом.

Я вошла в отделение, как будто на минное поле ступила. Сердце колотилось так, что казалось, все вокруг слышат этот стук. После Питера прошло всего два дня, но мне чудилось, что каждый взгляд, каждая шепот — про нас.

Я нервно одёрнула халат, стараясь не смотреть по сторонам, но глаза сами скользили по лицам: Маша с картами, Дима жуёт бутерброд в углу, Артём листает телефон. Нормально всё, как всегда. Но внутри — паника.

Тимур стоял в центре ординаторской, как король на троне, раздавая указания.

— Селивёрстов, проверь дренажи в третьей, не спи на ходу. Маша, готовь инструменты к десяти, сегодня эндоваскулярка, не забудь новые стенты. — Голос уверенный, шутливый даже. Он повернулся ко мне, улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня бабочки в животе, — Светлова, доброе утро. Кофе пила? Выглядишь так, будто всю ночь оперировала.

Подмигнул, рассмеялся, как ни в чём не бывало. Будто мы не провели эти дни в Питере, запершись в номере, будто он не шептал мне ночью "моя" и не целовал каждую клеточку тела. Шутит, зараза, а я стою, краснею, и думаю: "Как он может быть таким спокойным? А если все заметят?"

Я пробормотала "доброе" и села в угол, уткнувшись в планшет. Нервничаю так, что руки дрожат.

— Странный он какой-то, — вдруг сказала Маша, когда Тимур вышел и все начали кивать, переглядываясь.

— Почему?

— Ну во-первых, я ещё тогда заметил, — начал Селивёрстов, отрываясь от карты и почёсывая затылок. — В тот день, когда ты с больничного вернулась, он меня по имени назвал.

Маша обняла себя за плечи, поёжилась, как от холода.

— Ага, аж жутко стало. Обычно-то "Селивёрстов, ты что, рукожопый?" или "Не спи, замёрзнешь". А тут — "Леонид...". Я думала, конец света настал.

— Тебя зовут Леонид? — вырвалось у меня, и я повернулась к Селивёрстову, уставившись на него во все глаза. Голос дрогнул от сдерживаемого смеха. — Лёня? Лева?

— Да почему мое имя так вас забавляет? Каверин, теперь ты.

Я пожимаю плечами и начинаю смеяться.

— Не знаю у нас в Н... всегда почему то смеялись над этим именем, вроде какая то история была.

— Да пошли вы все, — буркнул Селивёрстов, но сам улыбался, красный как помидор. — Нормальное имя. А Каверин? Он меня по имени назвал, потому что... ну, не знаю. Может, ему кто-то в душу наплевал или он в лотерею выиграл.

Артём оторвался от телефона, приподнял бровь.

— Или влюбился. Говорят, когда мужики в возрасте влюбляются, они становятся сентиментальными. Начинают цветы дарить, стихи писать и подчинённых по имени звать.

Бах. Бах. Бах.

— Влюбился? — фыркнула Маша, закатывая глаза. — Каверин? Не-а, скорее всего выбил наконец новое оборудование в отделение. Томограф или стенты какие-нибудь импортные. Вот и добрый стал.

Все снова заржали, уже без напряжения — шутка про оборудование была вечной темой в отделении. Дима даже добавил:

— Точно! А то он нам вчера на разборе улыбнулся. Я чуть с табуретки не упал.

Селивёрстов — Лёня, чёрт возьми — хлопнул ладонью по столу, вставая.

— Ладно, хорошо сидим, но надо работать. А то Каверин придёт — и всем нам пиздец за безделье.

Мы все закивали, как примерные школьники, и начали разбегаться, кто куда.

Лера

Я соскучилась. Никогда об этом не думала, и вот когда мы расстались, я понимаю — скучаю. По его рукам, которые всегда знали, где прикоснуться, чтобы я растаяла. По его голосу, низкому, с этой хрипотцой, когда он шептал "Лер, ты моя стерва". По тому, как он смотрел на меня в операционной — как будто я единственная женщина на свете, а не просто анестезист с хорошей фигурой. Полтора года мы были "просто секс", без обязательств, без драм. А теперь, после того, как я увидела, как он смотрит на эту девчонку, Арину... Чёрт, это больно. Но скучаю. Как дура.

Я стояла у стойки в реанимации, проверяя мониторы, когда зазвонил внутренний телефон. Номер кабинета Каверина. Сердце ёкнуло — он только что вернулся из Питера, даже не зашёл поздороваться. Просто прошёл по коридору, кивнул всем, как ни в чём не бывало, и заперся в своём логове. А теперь вызывает меня к себе.

Дверь кабинета была приоткрыта. Я постучала тихо и вошла. Тимур сидел за столом, в белом халате нараспашку, под ним чёрная футболка, обтягивающая грудь так, что я невольно сглотнула. Волосы ещё влажные — наверное, только из душа после дороги. Он поднял глаза — карие, пронизывающие насквозь, — и улыбнулся той улыбкой, от которой у меня всегда ноги подкашиваются.

— Лер, заходи. Закрой дверь.

Я закрыла. Подошла ближе, но не села — стояла напротив стола, скрестив руки на груди, как щит.

— Что случилось, Тим? Пациент какой-то? Или... — я сделала паузу, пытаясь звучать небрежно, — соскучился?

Он откинулся на спинку кресла, сложил руки за головой, мышцы на плечах напряглись. Смотрел на меня секунду, две, как будто решал, с чего начать. Потом кивнул на стул.

— Садись. Разговор серьёзный.

Внутри похолодело. Не "соскучился". Не "иди сюда, стерва". Серьёзный разговор. Я села, стараясь не показать, как руки дрожат.

— Светлова кое что тебе рассказала — сказал он прямо, без прелюдий. Голос ровный, деловой, как на разборе операции.

— Она много о чем рассказывала, что именно?

Тимур усмехнулся — криво, без радости. Провёл рукой по волосам, вздохнул.

— Не отец я ей, Лер. Это всё... недоразумение. Ольга, её мать, — моя школьная подруга. Лучшая. Мы дружили, но ничего больше. Никогда. А отец Арины... это их с матерью дело.