Двадцать три года прошло. Двадцать три!

Оля тогда была — огонь. Всегда с языком острым и смехом, от которого даже наш физрук переставал орать. Лучший друг, если честно.

Зачем звоню? Да просто так. Захотелось услышать, что там у неё. Жива ли, смеётся ли ещё так же.

Почему бы не набрать старую подругу? Поболтать, вспомнить, как мы на выпускном пили портвейн из горла и орали «Кино» под гитару.

Палец замирает над кнопкой. Что я ей скажу? «Привет, Светик, как дела? Помнишь, как мы в школьном подвале химичку застукали с трудовиком?» Смешно же. Она, небось, там в своём Коми замужем, детей кучу нарожала, а я тут, как пацан, ностальгией маюсь.

Нажимаю вызов.

Гудки. Длинные, тягучие, будто из другого мира.

Один. Два. Три.

— Алло? — голос Оли. Тот самый, с лёгкой хрипотцой, только чуть глубже стал. Узнаю с полутычка.

Усмехаюсь, откидываюсь в кресле.

— Светик, привет. Это Тимур. Каверин, если вдруг забыла.

Тишина на том конце. А потом — смешок. Неуверенный, но тёплый.

— Тим? Серьёзно? Ты откуда вылез, чёрт старый?

Ржу в голос. Вот оно, как будто и не было этих двадцати трёх лет.

— С Москвы, а ты где обитаешь?

— Все там же. Ни чего не поменялось — отвечает она, но в голосе улыбка. — От куда номер мой?

— В личном деле твоей дочери нашел. Весь день мучился не мог вспомнить от куда же такая знакомая фамилия.

Она фыркает.

— Да, сама только недавно от нее узнала, кто ее начальник. Удивилась. Хирург значит?

— Ага. Спасаю жизни, ругаю ординаторов, пью кофе в три ночи. А ты что? Всё так же химичку нашу отравить мечтаешь?

Оля смеётся, по-настоящему, как тогда, в школьном дворе.

— Да ну её. Я теперь мирная. Учу детей, прикинь. Литература, русский. Они меня, правда, иногда до белого каления доводят, но жить можно.

— Учительница? — я присвистываю. — Светик, ты ж клялась, что в школе больше ни ногой после выпускного.

— А ты клялся, что вернёшься за мной с гитарой и миллионом в кармане, — парирует она. — И где мой миллион, Каверин?

— В процессе, — я ухмыляюсь. — Слушай, а ты не изменилась. Всё та же язва.

— А ты всё тот же самоуверенный гад, — отвечает она, но без злобы. — Серьёзно, Тим, чего звонишь? Просто так?

— Ага. Просто так. Захотелось голос твой услышать. Двадцать три года — это, знаешь, срок. Подумал, вдруг ты там уже бабушка, а я и не в курсе.

— Иди ты, — смеется — Бабушка. Сам-то, поди, лысый и с пузом?

— Обижаешь. Спортзал, диета, все дела. Могу фотку скинуть, проверишь.

— Ох, не надо.

Хмыкаю.

— Значит все еще Светлова.

Она замолкает. Не надолго, но я слышу, как там, на другом конце, что-то меняется.

— Тим, — говорит тихо. — Не говори ей пожалуйста.

— А что, нельзя? — я держу тон лёгким, но внутри что-то царапает. — Почему?

— Просто не надо. Это только между нами.

Закрываю глаза и тяжело вздыхаю.

— Ты же понимаешь, она все равно рано или поздно узнает.

— Да. И я оттяну этот момент как можно дольше.

— Хорошо, она кстати у тебя молодец.

— Самая лучшая.

Я влетел в раздевалку, как будто за мной черти гнались. Три часа. Три часа длилась операция и все равно не успел. Сука не успел.

Телефон вибрировал в кармане: «Через 10 минут в женской раздевалке».

Лера.

Коридор пустой, свет приглушённый, только красная лампа «Не входить» над операционным блоком мигает вдалеке. Толкнул дверь. Внутри темно, только слабый свет из щели под дверью в душевую. Пахнет хлоркой, женским гелем для душа и чем-то сладким — Лерин парфюм, я его за километр чую.

Я шагнул внутрь, прикрыл дверь ногой. Тихо.

Только шорох ткани где-то слева.

Не думая, не включая свет (зачем, если мы тут не протоколы читать собрались), я пошёл на звук. Руки сами нашли талию, тонкую, тёплую. Прижал к себе, спиной к шкафчикам. Металл звякнул. Губами сразу в шею — туда, где у Леры пульс всегда скачет, когда я подхожу близко. Она выгибается, тихо выдыхает.

Я вцепился в волосы, потянул голову назад, нашёл губы. Горячие, мягкие. Целую жёстко, сразу глубоко — как она любит. Рука уже под футболку лезет, кожа гладкая, горячая…

И тут меня толкают в грудь. Сильно. Ладонь врезается мне по щеке так, что в голове звон.

Я отшатнулся. Щека горит.

В ту же секунду щёлкнул выключатель.

Яркий свет ударил по глазам.

Арина.

Стоит, прижатая к шкафчикам, в одних трусах, футболка задрана до груди, волосы растрёпаны, глаза огромные, чёрные. Бледная, как простыня.

Я замер.

Позади раздался холодный голос:

— Ну что ж ты так сразу, Тимур Рашидович? Хоть бы представился сначала.

Поворачиваюсь. Медленно.

Лера стоит в дверях, скрестив руки на груди, в хирургической пижаме, волосы собраны в идеальный пучок. Улыбается, но глаза — два куска льда.

Я открываю рот. Закрываю. Слова застряли где-то в горле, рядом с сердцем, которое вдруг решило выпрыгнуть наружу.

Арина дрожит. Руками прикрывается, хотя я и так уже всё видел.

— Ты чего тут без света

Она смотрит на меня так, будто я её только что на операционном столе без наркоза распотрошил.

Я делаю шаг назад. Ещё один.

— Я... я... Тут свет неприятный, режет. Я просто...

Лера фыркает. Подходит ближе, каблуки стучат по плитке, как метроном.

— Я написала «в женской раздевалке через 10 минут».

Она останавливается рядом с Ариной, кладёт ей руку на плечо — спокойно, почти ласково.

— Девочка моя, ты как? Дыши.

Арина вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. Кивает еле-еле.

Я стою, как идиот. Щека всё ещё пылает. В голове крутится только одно: мне понравилось.

— Тимур Рахирович, может выйдите?

Она поворачивается к Арине, мягче:

— Одевайся, милая. Он больше тебя не тронет.

Арина всё ещё смотрит на меня. Губы дрожат, а я пиздец как хочу поцеловать их снова.

— Извини

И выхожу.

Арина

Я стою, прижатая спиной к холодным металлическим шкафчикам, и пытаюсь вспомнить, как вообще дышать.

Губы горят.

Я ненавижу себя за то, что на долю секунды ответила. На долю. Совсем чуть-чуть. Приоткрыла рот, когда его язык скользнул внутрь. Я не знаю о чем думала, я не поняла, что это он...

Господи, Арина, ты больная.

Лера стоит рядом, всё ещё держит ладонь у меня на плече. Она не убирает руку, и я за это ей благодарна. Хочется уткнуться ей в плечо и завыть, как ребёнок, которого только что чуть не переехал грузовик.

— Дыши носом, милая, — тихо говорит она. — Вдох… выдох… Молодец.

Я вдыхаю. В груди всё рвётся на куски.

Он поцеловал меня.

Мой отец.

И ему понравилось. Я видела. В глазах — не шок, не раскаяние. Голод. Тот же, что я видела у него в операционной, когда он выдирал жизнь из лап смерти.

Я — его дочь.

А он меня хочет.

— Арина, — Лера поворачивает меня к себе, аккуратно, как хрупкую вещь. — Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза. У неё красивые глаза, зелёные, с мелкими морщинками в уголках. Сейчас в них не злость, не ревность. Сострадание. И что-то ещё… понимание?

— Ты в шоке, я вижу, — говорит она тихо. — Это нормально. Он… он иногда такой. Думает членом, а не головой. Особенно после тяжёлых операций. Адреналин, знаешь ли.

Я киваю, хотя ничего не знаю. Я хочу спросить: «А ты часто с ним так? В темноте, у шкафчиков, на коленях?» — но язык прилип к нёбу.

— Он… он не знал, что это я? — выдавливаю наконец. Голос хриплый, чужой.

Лера усмехается криво.

— Конечно не знал. Я ему написала «в женской раздевалке». Он решил, что это я. Мы… иногда так… развлекаемся. — Она отводит взгляд, и я впервые вижу в ней трещину. — Он думал, это я.

— Он… ему понравилось, — шепчу я, и голос ломается.