— И зная это, как ты...

— Нормально. — Лера пожимает плечами, будто говорит о погоде. — Я взрослая, самодостаточная женщина. С самого начала всё было оговорено: секс без обязательств, без драм, без «а давай попробуем быть парой». Я не претендую на его сердце и место в жизни. Если встретит кого-то — я спокойно подвинусь и буду жить дальше. Поверь, даже слезинки не пролью.

Она говорит это спокойно, уверенно, но я вижу, как пальцы её чуть дрожат, когда она поправляет прядь волос. Лжёт. Не всю правду говорит. Или говорит себе это уже столько раз, что почти поверила.

— Ты сильная, — шепчу я.

— Приходится. — Она улыбается уже по-настоящему, хоть и грустно. — В нашей профессии иначе нельзя. Пациенты умирают, начальники ебут мозг, любовники не звонят после смены. А ты встаёшь и идёшь дальше. Потому что если остановишься — утонешь.

Через час всё готово. Свет приглушён, торт на столе, свечи в коробке, коньяк налит по пластиковым стаканчикам. Ординаторы уже собрались, хихикают в углах, как школьники перед розыгрышем.

Дверь открывается.

Он входит — в расстёгнутом халате, волосы ещё влажные после душа, в руках планшет с протоколами.

— Вы чего все тут? — хмурится привычно. — Смена закончилась час назад.

Лера щёлкает выключателем.

Темнота.

Мы поём — фальшиво, но громко. Бенгальские огни шипят, освещая лица.

Он замирает в дверях. Смотрит на нас. Сначала раздражённо, потом... губы медленно растягиваются в улыбку. Усталую, но настоящую.

— Идиоты, — говорит низко, но в голосе тепло. — Спасибо.

Подходит к столу.

— Загадывай желание, Тимур Рашидович! — кричит Маша.

Он смотрит на огоньки. Долго. Глаза его в этом свете кажутся почти чёрными.

Он задувает свечи с одного раза. Дымок поднимается к потолку.

Аплодисменты.

Коньяк.

Тосты.

Я выпила немного, но этого хватило, чтобы окончательно свалить меня с ног. Коньяк был хорошим, армянским, с долгим послевкусием, но для моего северного организма, привыкшего больше к чаю с малиной, чем к алкоголю, и пары глотков оказалось достаточно. Я упрямо держала глаза открытыми, но хоть спички втыкай, как в том мультфильме про Тома и Джерри, они всё равно закрывались.

Я видела, как все смеются, танцуют под какой-то старый хит, как Маша с Димой пытаются вальсировать с бенгальскими огоньками в руках, как Селивёрстов рассказывает очередную байку, размахивая куском торта. Лера кружит с кем-то из реанимации, которого позвали «на огонёк». А он… Тимур Рашидович… сидит в кресле в углу, расслабленный, с бокалом в руке, улыбается — редко, но искренне, когда ординаторы выдают особенно дурацкую историю из его же интернатуры.

Не знаю в какой момент я все таки закрыла глаза, но поняла что я уснула, когда мне под голову положили подушку.

Запах — знакомый, одеколон плюс больница плюс что-то тёплое, мужское. Я хотела открыть глаза, посмотреть, но сил не было. Даже пальцем пошевелить — и то лень.

Просыпаюсь от того, что кто-то охает, и распахиваю глаза.

За столом сидят Лера, Маша и Артём. Все потрёпанные, с бледными лицами, волосы торчат в разные стороны, под глазами синяки, будто всю ночь пациентов реанимировали, а не торт ели.

— Проснулась? — спрашивает Лера, хватаясь за голову.

Смотрю в окно — уже светло, солнце бьёт прямо в стекло, как назло.

— Сколько времени?

— Одиннадцать.

— Вы что? Не уходили?

— Какой там? — говорит хриплым голосом Артём и роняет голову на стол. — Еле до постели в комнате отдыха доползли. Я, кажется, умираю.

Маша встаёт, шатаясь.

— Я такси вызову домой. Тём, тебя подбросить?

— Буду очень благодарен, — бормочет он. И они выходят, махнув рукой почти одновременно.

Остаёмся мы с Лерой вдвоём. В ординаторской бардак: пустые стаканчики, крошки от торта, сдувшиеся шарики валяются под столом.

— Прости, — говорю, — я уснула. Как всё прошло?

Лера улыбается — устало, но искренне.

— Отлично. Но вам с Кавериным, видимо, всё по барабану: удрыхались, как только появилась возможность. Я даже не сразу поняла, что вы спите.

— Тимур Рашидович тоже уснул?

— Ага. Я даже фото сделала, вот смотри.

Она встаёт, подходит ближе и протягивает свой телефон.

На экране — о боже.

Моя голова у него на плече. Это была не подушка. Это был он.

— Отец и дочь, — тихо говорит Лера, глядя на меня поверх телефона. — Так мило.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Хочу выхватить телефон и удалить фото, но не двигаюсь.

— Удали, пожалуйста.

— Как скажешь, — говорит и показывает, что фото больше нет. — Он проснулся через три часа, накрыл тебя пледом и ушел в кабинет, попросил тебя не будить.

— Как благородно, — бурчу и поднимаюсь, понимая, что выспалась.

— Езжай, отдохни. Я сама все уберу.

— Точно? Я могу помочь.

Ее взгляд сказал сам за себя, и я быстро умчалась. Только вот домой удалось попасть только через два часа.

Я уже говорила, что не умею отдыхать? Так вот, повторюсь: не умею. Выходной для меня — сущая каторга. Дома меня почти не бывает, а значит, и беспорядок разводить некому. Ни читать, ни смотреть фильмы не хочу — быстро надоедает.

Поэтому я решила пойти погулять. А что ещё делать, если ничто не приносит радости?

Надела свитер, джинсы, пальто и вышла.

Весна в Москве — это когда город будто решает одновременно таять, цвести и злиться на всех сразу. Снег ещё лежит грязными кучами у бордюров, но уже пахнет пылью и выхлопами, а на деревьях набухли почки. Я шла не торопясь, просто чтобы ноги двигались, а голова хоть немного проветрилась.

Не знаю, сколько прошло времени, но когда вдруг подняла голову, оказалось, что забрела слишком далеко и не узнаю район. Ноги замёрзли, руки тоже, поэтому, не думая, зашла в первую попавшуюся кофейню.

Заведение выглядело дорого: тёмное дерево, мягкий свет от дизайнерских ламп, барная стойка из мрамора, а на полках — банки с кофе, который, наверное, собирали девственницы под луной в Эфиопии.

У кассы стояла очередь из трёх человек — все в пальто от брендов, которых я знала только по рекламе в метро. Я встала четвёртой, заказала себе просто чёрный кофе, без всяких сиропов и пенок.

— Шестьсот рублей, — проговорила девушка за кассой с идеальной улыбкой.

— Сколько? Это что, кофе с золотом внутри или просто московская инфляция решила меня добить?

Она улыбнулась вежливо, но без смеха — видно, шутку про цены слышала уже тысячу раз. Я всё равно оплатила картой, взяла горячий стаканчик и повернулась к выходу, мечтая поскорее выбраться на воздух.

И тут в меня врезались. Жёстко, плечом в плечо. Стаканчик вылетел из рук, кофе плеснул вверх красивой дугой и приземлился прямо на чьи-то лаковые чёрные туфли.

— Ты что, дура, делаешь?! — взревел голос сверху, полный ярости.

Я подняла голову. Мужчина лет сорока, в чёрном кашемировом пальто, лицо красное, как помидор на солнце, глаза навыкате. В руках — телефон, который он явно смотрел, не глядя по сторонам.

— Простите, но это вы в меня врезались, — сказала я спокойно, хотя внутри уже закипало. — Я стояла на месте.

— Да мне похер, кто в кого! Посмотри, что ты наделала! — он ткнул пальцем в свои туфли, где кофе растекался тёмными пятнами. — Это Loro Piana, дура провинциальная! Ты хоть знаешь, сколько они стоят?

— Нет, но судя по цене моего кофе, наверное, как моя месячная зарплата ординатора, — ответила я, чувствуя, как щёки горят. Вокруг уже начали оглядываться — очередь замерла, бармены переглянулись.

Мужик фыркнул, схватил со стойки со стойки стаканчик и плеснул в меня. Горячим. Прямо в грудь. Жидкость просочилась сквозь свитер, обжигая кожу.

— Вот тебе твой кофе обратно, сука!

Я ахнула, чувствуя, как кофе стекает по животу. Больно, очень больно. Я схватила свитер, немного отняла его от кожи.