Я кивнула, поставила кружку на стол дрожащей рукой и пошла за ним по коридору. Ноги ватные, сердце колотится так, что, кажется, он слышит каждый удар. Он шёл впереди — быстро, не оглядываясь, — и я смотрела на его спину, на то, как халат обтягивает плечи, и думала: ну всё, сейчас получу.

Дверь кабинета закрылась за нами с тихим щелчком. Он повернул ключ в замке — звук был громким в тишине комнаты. Потом развернулся ко мне.

Я отступила назад, упёршись спиной в стол. Он подошёл ближе — медленно, как хищник, — и остановился в полушаге. Взгляд скользнул по моей шее, задержался на засосе, и в глазах вспыхнуло что-то тёмное, довольное.

— «Парень один. Нормальный», да? — процитировал он тихо, но с такой интонацией, что у меня мурашки по спине побежали. — А я думал, я властный. С характером.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, соврать ещё раз, — но он не дал. Рука его легла мне на талию, притянула резко к себе, и губы накрыли мои. Поцелуй был не нежный — жёсткий, требовательный, с языком, который сразу ворвался внутрь, как будто наказывал за ложь. Вторая рука поднялась к шее, пальцы коснулись засоса — лёгко, но собственнически, — и он отстранился на сантиметр.

— Это мой, — прошептал в губы. — И ты моя. И если ещё раз скажешь кому-то, что у тебя «парень»... — он прикусил мою нижнюю губу, чуть сильнее, чем нужно, — накажу. Парнем я был лет десять назад Арина.

Я задохнулась — не от страха, а от жара, который мгновенно разлился по телу. Руки сами потянулись к его шее, пальцы запутались в волосах.

— Ты... ты же сам говорил, притворяться в больнице, — выдохнула я, когда он дал мне вдохнуть.

Он усмехнулся, губы скользнули ниже, туда, где бился пульс.

— Притворяться, что ты просто ординаторша. Но не врать, что у тебя «парень» — Он поднял голову, посмотрел прямо в глаза. — И не краснеть так мило, когда тебя ловят на лжи. Это меня заводит.

Я хотела ответить что-то дерзкое, но он снова поцеловал — уже медленнее, глубже, рука под халатом скользнула по спине, прижимая ближе. Я почувствовала, как он твёрдый, упирается в мой живот, и тихо застонала в его рот.

— Тимур...

— Знаю, знаю. Нельзя. Но как же хочется.

— У тебя дежурство?

Он кивнул и отстранился — с видимым усилием, дыхание тяжёлое, глаза почти чёрные. Провёл ладонью по моим волосам, поправил ворот халата, прикрывая тот самый засос, который сам же и оставил. Уголок рта дрогнул в полуулыбке — виноватой и одновременно довольной.

— Ночное, — сказал хрипло. — С восьми вечера до утра. Так что сегодня домой сама.

Я кивнула, всё ещё чувствуя на губах его вкус и жар его рук под халатом. Домой. Это слово теперь звучало совсем по-другому. Уже третий день, как я живу у него. По началу ворчал для вида, что «теперь негде повернуться», но сам расставлял мои книги на полке и даже купил новый чайник, потому что я сказала, что старый слишком громкий.

— Позвоню, когда освобожусь, — добавил он тихо, открывая дверь кабинета. — И... не ешь одну эту лапшу из стаканчика. В холодильнике курица, которую мы вчера мариновали. Разогрей.

Я улыбнулась — не смогла удержаться. Он теперь каждый раз напоминает, что нужно есть, хотя сам забывает постоянно.

— Да, доктор, — ответила я шёпотом, выходя в коридор первой. — Буду послушной.

Он хмыкнул мне в спину, и я почувствовала его взгляд до самого поворота.

Весь день прошёл в обычном больничном ритме: операции, обход, разборы. Но теперь всё было другим. Я ловила себя на том, что улыбаюсь без причины, когда думаю о вечере — о его квартире (теперь нашей), о большом диване, где мы вчера смотрели какой-то старый фильм, и он всё время отвлекался, целуя меня в шею.

К семи вечера я вышла из больницы, села в метро и поехала домой. Наша станция теперь ближе — всего три остановки от его дома в центре. И тут зазвонил телефон.

Мама.

Я нажала «ответить» и поднесла телефон к уху.

— Аришка, привет, солнышко! — её голос был бодрый, как всегда, — Ты где? Уже дома?

— В метро, мам, — ответила, стараясь звучать спокойно. Вокруг гул, кто-то толкнул локтем, я прижалась к стенке. — Только вышла с работы. Скоро буду.

— Одна едешь? Ночью-то уже почти.

— Мам, ещё семь вечера. И я в центре теперь, тут светло, как днём.

Тишина на секунду. Я буквально услышала, как она переваривает «в центре теперь».

— А у меня для тебя сюрприз, — сказала мама вдруг, и в голосе появилась та самая хитрая нотка, которую я знаю с детства: когда она что-то задумала и теперь наслаждается моим ожиданием.

Я остановилась посреди перехода между вагонами, прижала телефон покрепче.

— А ну-ка, я слушаю.

— Я завтра в Москве.

Сердце у меня сделало кульбит и ухнуло куда-то вниз.

— Что?

— Ты что не рада? Мне развернуть поезд? — в голосе мамы сразу появилась наигранная обида. — Думала, приеду, обрадую дочь, сюрприз на день рождения сделаю...

Я замерла посреди тротуара, не замечая, как люди обходят меня потоком. День рождения. Восьмое мая. Я совсем забыла — в этой сумасшедшей карусели с переездом, работой и Тимуром дата просто вылетела из головы.

— Мам... конечно рада! — выпалила я, и голос вышел искренне счастливым, потому что правда рада. Просто шок прошёл, и теперь внутри всё запело. — Ты серьёзно? Завтра? Сюрприз на день рождения?

Она фыркнула — довольная, что я отреагировала правильно.

— Ты забыла опять про свой день рождения?

Я виновато рассмеялась, прижимая телефон плечом и продолжая идти к дому.

— Забыла, мам... Полностью. Думала только о работе.

— Вот поэтому я и еду, — заявила она торжественно. — Чтоб ты не забыла, что тебе двадцать четыре стукнет. Я тебе торт испеку сама, с теми самыми кремовыми розочками, как в детстве любила. И свечи задувать будем. И подарок у меня уже упакован.

— Двадцать четыре... — протянула я, чувствуя, как внутри всё теплеет. — Уже так много. А кажется, вчера ещё в педиатрии на практике бегала.

— Вчера было, — вздохнула мама. — А теперь ты в Москве, с работой серьёзной. Так что день рождения отметим по-взрослому. Но со свечами всё равно.

Я улыбнулась, поворачивая ключ в замке подъезда.

— Со свечами обязательно.

— Отлично. В тринадцать ноль-ноль я на Ярославском. Встречай меня с цветами и объятиями.

— Договорились. До завтра, мам. Люблю тебя.

— И я тебя, доченька. Очень-очень.

Отбой.

Я вошла в квартиру, сбросила сумку и сразу написала Тимуру:

«У нас проблемы»

Ответ пришёл мгновенно:

«Что?»

«Завтра моя мама будет в Москве»

Три точки заплясали почти сразу, потом исчезли, потом появились снова. Я стояла в прихожей, глядя на экран и нервно покусывая губу. Наконец сообщение:

«Это... шутка?»

«Нет. Она только что позвонила. Поезд в семь утра, в 13:00 на Ярославском. Сюрприз к моему дню рождения»

Секунд десять тишины. Потом:

«Понял. Если хочешь попросить меня остаться в больнице, не дождешься»

Я уставилась на экран и рассмеялась.

«Я и не собиралась! Ты же сам хотел познакомиться.»

«Хотел. Но думал, у меня будет время на моральную подготовку. А тут — завтра. Сюрприз так сюрприз.»

«Боишься?» — напечатала я, специально поддразнивая.

«Нет. Просто вспоминаю, как она в девятом классе меня линейкой по рукам била, когда я у неё химию списывал. Рука тяжелая была.»

«Ни чего не изменилось, рука, до сих пор тяжелая»

«Тогда точно кранты. Дважды провинился: и химию списывал, и дочь её увёл.»

«Тебе не жить».

Утро началось не так, как я планировала. Проснулась в огромной постели Тимура одна, потянулась рукой к его стороне — пусто, холодно. Часы на прикроватном столике показывали десять утра, а его всё нет. Он специально последние дни подбивал график — подвинул мои смены, чтобы у меня был выходной и у него после дежурства тоже.