Лера молчит секунду. Потом гладит меня по волосам — медленно, почти матерински.

— Да, — говорит честно. — Понравилось. Ты красивая, Арин. Очень. И он… он мужчина. Со всеми вытекающими.

Я закрываю лицо руками. Хочется исчезнуть. Провались я сквозь пол, прямо в подвал, к крысам.

— Он мой отец, — вырывается у меня внезапно. Тихо. Так тихо, что я сама сначала не верю, что сказала вслух.

Лера замирает.

— Что?

Я поднимаю голову. Смотрю ей прямо в глаза. И повторяю, уже громче, чётче, будто вырезаю это из себя скальпелем:

— Тимур Рашидович Каверин — мой отец. Биологический. Я приехала сюда, чтобы… чтобы он узнал. Чтобы я ему сказала. А он… он меня поцеловал. В темноте. Как… как…

Слёзы текут сами. Я не вытираю.

Лера смотрит на меня долго. Очень долго. Потом медленно убирает руку. Отходит на шаг.

— Ты серьёзно?

Я киваю.

Она выдыхает. Громко. Потом вдруг… смеётся. Тихо, истерично, прикрывая рот ладонью.

— Боже мой… — шепчет она, когда смех проходит. — Боже мой, Арина…

Я жду, что она сейчас закричит. Выгонит. Ударит. Назовёт меня сумасшедшей.

Но она подходит ближе. Обнимает. Крепко-крепко, так, что я чувствую, как бьётся её сердце.

— Девочка моя… — шепчет она мне в волосы. — Прости меня. Прости нас обоих. Мы не знали.

Я стою в её объятиях и реву. Уже не сдерживаясь. Потому что впервые за всё это время кто-то меня обнял. Просто обнял. Без вопросов, без осуждения.

— Что мне теперь делать? — шепчу в её плечо. — Лера… что мне теперь делать?

Она гладит меня по спине. Долго. Молча.

— Пока — ничего, — говорит наконец. — Одевайся. Иди домой. Я прикрою. А завтра… завтра мы подумаем. Вместе. Хорошо?

Я киваю. Всхлипываю.

— Он… он не должен знать. — шепчу — Пожалуйста.

Лера отстраняется. Смотрит мне в глаза. И кивает.

— Не узнает. От меня — нет.

Она помогает мне натянуть футболку. Застегнуть джинсы. Даже волосы мои пальцами расчёсывает — аккуратно, как старшая сестра.

— Все будет хорошо, слышь? Ни чего не случилось, это просто... недоразумение.

Киваю.

— Все беги.

Лежу на съёмной однушке в Марьино, которую нашла за три часа до поезда (спасибо, Авито, ты моё всё). Потолок, конечно, шедевр: жёлтое пятно в углу, похожее на карту Африки, и паутина, в которой, клянусь, кто-то уже построил второй этаж. Вентилятор скрипит, как старый дед на лавочке, а я смотрю в эту красоту и думаю: ну вот зачем, почему именно со мной?

Серьёзно.

Обычная вероятность того, что ты окажешься в раздевалке перед сменой и туда ворвется твой отец и перепутает тебя со своей любовницей.

В каких ещё случаях такое может произойти?

Правильно. Ни в каких.

Только со мной.

Только со Светловой Ариной Сергеевной, королевой драмы и чемпионкой мира по «ну как же так вышло».

Я переворачиваюсь на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая пахнет чужим стиральным порошком и лёгким отчаянием. В голове крутится один и тот же кадр: его губы на моих. Жёсткие, горячие, уверенные.

Тихо вою в подушку, как раненый тюлень.

Господи, я теперь официально в аду. И билет в один конец, без возможности возврата.

Телефон вибрирует. Сообщение от неизвестного номера.

«Арина, это Лера. Сохрани. Если что — пиши. В любое время. Я серьёзно.»

Я смотрю на это сообщение минут пять. Потом пишу:

«Спасибо. Правда. Я не знаю, как жить дальше.»

Через секунду ответ:

«Жить будешь. Мы все тут немного ебанутые. Добро пожаловать в клуб.»

Улыбаюсь сквозь слёзы. Лера, ты святая. Я бы на твоём месте уже мне волосы выдергала с корнем.

Пишу ещё:

«Он… спросил что-нибудь?»

«Нет. Я сказала, что ты просто новенькая, которая в шоке. Он поверил. Мужики, они такие.»

Переворачиваюсь на спину. Снова потолок. Карта Африки теперь похожа на лицо Каверина. С глазами-убийцами.

Думаю: завтра опять на работу. Опять видеть его. Слушать, как он орёт на ординаторов, как спасает жизни.

И притворяться, что он мне никто.

Пока я не решу, что делать с этой бомбой, которая у меня внутри тикает.

Потому что теперь всё изменилось.

Теперь я не просто не могу подойти и сказать: «Привет, папа.»

Потому что он меня поцеловал.

И я, сука, ответила.

И мне, сука, понравилось. Нет. Нет. Нет.

Я закрываю глаза и тихо матерюсь в потолок.

Ну всё, Арина.

Добро пожаловать в настоящий пиздец.

Теперь точно без права на ошибку.

Тимур

Стою у стойки приёмного покоя, вроде как листаю историю болезни какого-то дедка с варикозом, а на самом деле нихуя не вижу. Потому что в двух метрах от меня Арина наклоняется над каталкой, чтобы взять у санитара пакет с анализами, и её халат задирается ровно настолько, чтобы я увидел, как идеально обтягивают её жопу эти чёрные легинсы под халатом.

Боже, какая она охуенная.

Не в смысле «миленькая девочка из глубинки». А в смысле — если бы я её где-нибудь в баре встретил, уже через пять минут прижимал бы к стене в туалете и трахал, пока она не начала бы кричать моё имя. Узкая талия, длинные ноги, эта жопa, которую хочется хватать обеими руками. А когда она поворачивается боком — грудь под халатом так и просится наружу. И лицо. Эти чёрные глаза, которые смотрят так, будто уже всё про тебя знают и решают, стоит ли тебя вообще подпускать.

Я хочу её. Так хочу, что зубы сводит.

С того вечера в раздевалке прошло три дня. Три дня я хожу как опездал: то вспоминаю, как её губы раскрылись под моими, как она на секунду ответила, как её тело прижалось ко мне всем, чем можно. А потом — хлопок по щеке и её глаза, полные ужаса. Я напугал её до чёртиков. Теперь она, когда видит меня в коридоре, делает вид, что срочно нужно бежать спасать мир, лишь бы не пересекаться.

Старшая сестра приёмного, тётя Галя, что-то бубнит мне про нехватку бинтов, а я киваю, как болванчик, потому что Арина сейчас смеётся. Смеётся Артёму. Этот питерский хлыщ склонился к ней, показывает что-то в телефоне, а она запрокидывает голову и хохочет так, что я слышу этот звук даже через гул приёмного. И улыбается ему. Открыто, легко, как улыбаются только тем, кому доверяют.

Хочу, чтобы она так мне улыбалась.

Хочу, чтобы она так стонала подо мной.

Но как, сука, подобраться, если я её так напугал? Она теперь шарахается от меня, как от прокажённого. В операционной стоит в дальнем углу, отвечает только «да» и «нет», глаза в пол. Я для неё теперь — маньяк, который в темноте лапает всё, что движется.

Подумываю уже извиниться. По-человечески. Сказать: «Арина, прости, я думал, это Лера, я идиот». Но как это сказать, чтобы не выглядеть ещё большим идиотом? И чтобы она не убежала навсегда?

Артём кладёт ей руку на плечо. Легко так, по-дружески. А я чувствую, как у меня челюсть сжимается. Хочу оторвать ему эту руку и засунуть туда, куда Макар телят не гонял.

И тут голос Леры — ледяной, прямо мне в затылок:

— Прекрати пялиться на неё, животное.

Поворачиваюсь. Она стоит сзади, в халате нараспашку, руки в боки, глаза зелёные сверкают, как два изумруда в аду.

— Я не пялюсь, — вру автоматически.

— Конечно. Ты просто очень внимательно изучаешь анатомию женского таза. Учебник забыл дома?

Я усмехаюсь, но внутри всё стягивается.

— Лер, не начинай. Это не твоё дело.

— Ещё как моё, — шипит она, подходя ближе. — Ты её напугал до полусмерти. Она теперь вздрагивает, когда кто-то в темноте подходит. Ты хоть понимаешь, что натворил?

— Я думал, это ты, — цежу сквозь зубы.

— А если бы не я? Если бы там стояла любая другая девушка? Ты бы тоже её к шкафчику прижал и в рот ей засунул?

Я молчу. Потому что да, наверное, засунул бы. Если бы это была она.

Лера качает головой.

— Ты больной, Тимур. Правда. И если ты хоть пальцем к ней прикоснёшься ещё раз… я тебе яйца отрежу. Лично. И прижгу их коагулятором.