— Да?

Я открыла рот.

И закрыла.

Потому что в этот момент я поняла: он не знает. Совсем.

Смотрит на меня, как на любую другую новенькую ординаторшу. Никакого шока. Никакого «боже мой, это моя дочь».

Просто холодные карие глаза и лёгкое раздражение.

— Ничего, — сказала я. — Рада с вами наконец-то познакомится.

Он чуть приподнял бровь.

— Супер

И пошёл дальше.

Я осталась стоять посреди коридора, как дура, чувствуя, как внутри всё рушится.

План был идеальный: челюсть на пол, хлопок дверью, чистая карма.

Я пошла за ним, сжимая кулаки в карманах халата так сильно, что ногти впились в ладони до крови.

Ничего, папочка.

У нас ещё два года впереди.

Я тебе напомню.

Ещё как напомню.

Я шла за ним по коридю, стараясь не отставать, хотя ноги подкашивались, как после марафона. Коридор больницы казался бесконечным — белые стены, запах хлорки и чего-то металлического, что всегда висит в воздухе после операций. Пациенты в палатах шуршали простынями, медсёстры сновали с капельницами, а я... я чувствовала себя полной идиоткой. Он даже не взглянул на меня толком. Ни узнавания, ни намёка. Просто: "Супер". Как будто я — очередная стажёрка, которую он переживёт и забудет через неделю.

"Он меня ненавидит, — крутилось в голове. — Уже ненавидит. За то, что я существую. За то, что напомню ему о той, которую он бросил. За то, что я — ошибка, которую он не планировал и не хотел". Сердце колотилось так, будто я не на обходе, а на допросе. План рушился на глазах: где шок? Где слёзы? Где хоть какой-то признак, что он понял?

Мы зашли в первую палату. Мужчина лет шестидесяти, после вчерашней аневризмы. Лежит бледный, но дышит ровно, монитор пикает стабильно. Каверин подошёл к койке, взял карту, бегло пролистал.

— Доброе утро, Иван Петрович. Как самочувствие?

Пациент слабо улыбнулся: "Живой, Тимур Рашидович. Благодаря вам".

— Не благодаря мне, а благодаря тому, что вы вовремя доехали. — Он повернулся ко мне, наконец-то. — Светлова, подойди. Посмотри на шов.

Я шагнула ближе, стараясь не смотреть ему в глаза. Шов был идеальный — ровный, без воспаления, как на картинке из учебника. Но руки у меня дрожали, когда я осторожно отогнула край повязки.

— Что видишь? — спросил он, и голос был ровный, деловой. Ни тепла, ни злости. Просто вопрос.

— Шов... чистый. Нет покраснения, отёка минимальный. Дренаж не подтекает.

— Хорошо. Теперь проверь пульс на бедренных артериях. Обе.

Я наклонилась, пальцами нащупала пульс. Нормальный, синхронный. Но под его взглядом я чувствовала себя под микроскопом. "Он ждёт, когда я облажаюсь, — подумала я. — Чтобы сразу сказать: 'Иди домой, девочка, это не твоё'".

— Норма, — сказала я, выпрямляясь.

— Угу. — Он кивнул, но не похвалил. Просто записал что-то в карту и пошёл к выходу. — Следующая.

И так палата за палатой. Он задавал вопросы пациентам, объяснял им планы, а мне — бросал команды: "Послушай лёгкие", "Проверь давление", "Скажи, что здесь не так". Каждый раз я отвечала правильно — спасибо ординатуре в Коми, где нас гоняли не меньше. Но он ни разу не улыбнулся, не сказал "молодец". Только: "Дальше". Как будто я его раздражаю одним своим существованием.

В одной палате — женщина после тромбэктомии, нога в компрессионных чулках. Я как раз проверяла периферический пульс, когда она вдруг спросила:

— Доктор, ваша дочь? Очень похожи.

Я замерла. Пульс у неё под пальцами забился чаще — или это мой собственный?

Каверин, который стоял у окна и смотрел в карту, медленно повернулся. Посмотрел на меня. Долго. Секунды три, но показалось — вечность. Его глаза — мои глаза — сузились чуть-чуть. Не шок, не радость. Что-то... холодное. Как будто он только что сложил пазл и ему не нравится картинка.

— Нет, — сказал он пациентке спокойно. — Светлова, закончила?

— Да, — выдавила я, чувствуя, как щёки горят.

Мы вышли в коридор. Он шёл молча, я — следом, жуя губу до крови. "Вот оно. Сейчас скажет. 'Я знаю, кто ты. И я тебя ненавижу за это'". Сердце стучало в ушах. Но он ничего не сказал. Просто толкнул дверь в следующую палату.

Обход длился час. К концу я была выжата, как лимон. Ноги гудели, в голове — каша из мыслей.

Мы вернулись в ординаторскую. Он скинул карту на стол, налил себе кофе — опять из моей турки, зараза.

— Светлова, — сказал он, не глядя на меня. — Знания у тебя на уровне. Похвально. Но теория одно, практика другое. Завтра со мной в операционную. Ясно-понятно?

— Да

Он кивнул и ушёл, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно.

Я села на стул, уткнулась лбом в стол. Слёзы навернулись, но я смахнула их рукавом. Нет, Арина. Не реви. У тебя два года. Ты ему напомнишь. Заставишь посмотреть в глаза и сказать правду.

А пока... пока просто выживу. Под его ненавидящим взглядом.

Но внутри всё ныло: "Папа, почему ты даже не пытаешься меня узнать?"

Телефон на громкой, мама звонит по видео.

— Аришка, ты где пропадаешь? Я уже третий раз набираю! Как ты там, жива? Не голодаешь? У тебя лицо уставшее, ой, мамочки, что они с тобой делают…

— Мам, всё хорошо. Господи первый день, а ты истерику закатываешь, что через месяц будет? Я же тебе говорила, тут темп совсем другой.

— Я волнуюсь! Ты одна в этой Москве огромной, чужие люди, холодно ещё… Ты хоть ешь нормально?

— Ем. Всё правда нормально.

— Ну слава богу… А как коллектив? Не обижают? Начальник строгий?

Я закатываю глаза, падаю на диван, подтягиваю колени к груди.

— Коллектив… как везде в хирургии: кто-то нормальный, кто-то считает, что ординаторов надо жрать без соли. А начальник… да, строгий. Зато учиться у него можно много.

— А как фамилия-то у него? Верка спрашивает, хочет пробить его.

Я замираю. Чайник уже орёт, как раненый лось, а я сижу и смотрю в экран, будто там сейчас конец света покажут.

— Каверин, — выдаю наконец.

Тишина. Секунд пять. Потом мама вдруг… смеётся. Так заливисто, как в молодости смеялась, когда мы с ней старые фотографии смотрели.

— Ой, не могу! Каверин, говоришь? У меня в школе одноклассник был — Тимка Каверин! Красивый гаденыш был, все девчонки с класса по нему сохли.

Я молчу. В горле ком.

— А имя у твоего начальника есть? — спрашивает она уже спокойнее, но всё ещё с улыбкой.

Я закрываю глаза. В голове мат-перемат, достойный портового грузчика.

— Да, — выдавливаю. — Тимур Рашидович.

Мамин смех обрывается мгновенно.

— О, так это он?

Я слышу, как у неё дыхание перехватывает.

— Арина?

Я кусаю губу до крови.

— Что?

— Это же мой одноклассник? Как он? То есть, женат? — она запинается, видно что волнуется.

— Я то откуда знаю мам. Но если хочешь спрошу...

— Нет. Не надо. Я просто... просто учись хорошо?

Киваю.

— Ариш, ты только… не делай глупостей, ладно? Ты у меня умница, талантливая, красивая…

Я сглатываю ком.

— Ты о чем?

Молчит.

— Просто, учись.

— Я за этим сюда и приехала.

— Береги себя, ладно? И звони чаще. А то я тут с ума сойду.

— Позвоню. Обещаю.

— И… Ариш?

— Да?

— Если он тебя обидит… ты сразу домой. К маме. Поняла?

Я улыбаюсь сквозь слёзы, которые всё-таки вырвались.

— Поняла. Люблю тебя.

— И я тебя, солнышко. Очень.

Отбой. Экран гаснет.

Тимур

Сижу в кабинете, ночное дежурство тянется, как резина. Больница затихла: только аппараты в реанимации попискивают да где-то медсестра ворчит на пациента, который опять катетер выдрал. На столе — остывший кофе, телефон и куча бумаг, которые я всё равно не буду читать до утра. Вместо этого пялюсь на экран, где забит уже номер Светика из личного дела Арины.