Пальцы Леры уже расстёгивают молнию на моих брюках. Я закрываю глаза, запрокидываю голову. Горячий рот, умелый язык — она знает, как довести меня до точки за три минуты, если надо. Сегодня надо быстро.

— Тише, — шепчу, когда она слишком громко стонет (специально, стерва). — Хочешь, чтобы весь этаж знал, чем тут заведующий занимается после операций?

Она отрывается на секунду, смотрит снизу вверх, глаза блестят.

— А я хочу, чтобы знали. Пусть завидуют.

Я хватаю её за волосы, чуть сильнее, чем нужно, и она снова берёт меня в рот, глубже. Ещё минута — и я кончаю, глуша собственный стон в кулаке. Лера встаёт, вытирает губы тыльной стороной ладони, как кошка.

— Теперь я спокойная до вечера, — говорит. — Встретимся у меня? Сын уехал к отцу на выходные.

— Не получится, — я уже застёгиваюсь. — Новый ординатор завтра. Надо подготовить график, вводную лекцию, всё такое.

Она хмурится, скрещивает руки на груди.

— Опять какая-нибудь двадцатилетняя дура с папиными связями?

— Двадцать три, говорят, сама пробилась. Из Коми вроде.

— Светлова, да? Слышала уже. Красивая, фотку в личном деле видела. Такие глазки… Прям невинность в белом халате.

Я пожимаю плечами, наливаю себе ещё кофе.

— Посмотрим. Если через неделю не справится — отправлю обратно в тундру к оленям.

Лера подходит ближе, проводит ногтем по моей щеке.

— Трахать ее нельзя, Тим. А то мне придётся ей глаза выцарапать. Я ревнивая.

Смеюсь, целую её в висок.

— Лер, я трахаю только тех, кто уже умеет держать зажим Кохера без дрожи в руках. Новеньким только нервы мотать.

Она кивает, но в глазах всё равно остаётся тень. Знает, что я вру. Иногда.

Когда Лера уходит, я остаюсь один, допиваю остывший кофе и вдруг ловлю себя на том, что снова думаю о фамилии.

Светлова. Светлова...

Да где же я уже это слышал?

Открываю ноутбук, набираю в поисковике больницы: «Светлова Арина Сергеевна личное дело».

Фотография.

Девушка на фото смотрит прямо в объектив, будто уже знает, что я буду вот так, в три часа ночи, сидеть и разглядывать её лицо в тусклом свете монитора. Глаза большие, тёмно-карие, почти чёрные, с тяжёлым, очень взрослым взглядом. Волосы чёрные, прямые, собраны в небрежный хвост. Губы чуть приоткрыты, словно она только что хотела что-то сказать и передумала.

Красивая.

Чёрт, очень красивая.

Не в том смысле, в каком красивы модели из журналов, а в том, как бывает красиво остро отточенное лезвие: смотришь и уже заранее знаешь, что порежешься. Лицо узкое, скулы высокие, подбородок упрямый. И что-то в ней… до дрожи знакомое.

Светлова Арина Сергеевна.

23 года. Город Н..., тот самый, откуда я когда-то сбежал, как от чумы.

Совпадение?

Я открываю вкладку с её документами. Место рождения — город Н..., Республика Коми. Мать — Светлова Ольга Сергеевна, 1979 г.р.

Ольга.

Оля Светик?

Я откидываюсь на спинку кресла так резко, что оно скрипит.

Вечно смеющаяся Оля, которая на выпускном плакала у меня на плече и шептала: «Тим, не уезжай, пожалуйста». Я тогда уехал через три дня. Без звонков, без писем. Просто исчез. Потому что в кармане было три тысячи рублей и билет в один конец, а в голове — только одно: если останусь, сгнию там вместе со всеми.

Вот так сюрприз.

Арина

Я сидела в ординаторской на самом краешке стола, будто меня сюда занесло случайно и я вот-вот встану и исчезну. В руках — картонная кружка с растворимым кофе, который пах жжёной резиной и больницей. Горячий, зато хоть что-то.

Вокруг — трое «старших» ординаторов Каверина. Дима, Маша и Артём. Стая. Чужаков здесь сначала обнюхивают, потом кусают за лодыжки, а потом уже, может, разрешают дышать тем же воздухом.

Разговор шёл про вчерашнюю аневризму брюшной аорты — ту самую, которую он вытащил буквально с того света. Я ещё в коридоре слышала, как все шептались: «Каверин порвал всех», «едва не убил Селивёрстова взглядом», «это надо было видеть».

— …и он ему: «Держи глубже, мать твою!» — Дима ржал, чуть не захлёбываясь своим «Якобсом». Рыжий, веснушки до ушей, второй год ординатуры. — Я прям почувствовал, как у Селивёрстова яйца в живот уехали.

— Сам виноват, — хрипло вставила Маша, единственная девчонка в их компании. Короткая стрижка, голос прокуренный, будто она всю ночь на крыше с пацанами сидела. — Вечно тупит на сосудах. Тимур Рашидович просто не терпит, когда кто-то рядом с аортой рукожопит.

— А ты бы потерпела? — подмигнул Артём, тот самый питерский принц на стажировке, надменный, как будто он тут не ординатор, а наследник престола в изгнании.

— Я бы вообще Селивёрстова к столу ближе чем на три метра не подпускала, — Маша закатила глаза.

Я втянула голову в плечи и сделала вид, что очень занята своим кофе.

— Кстати, новенькую к нам сунули, — Дима кивнул в мою сторону. — Из тундры какой-то.

— Светлова, да? — Артём наконец-то удостоил меня взглядом. — Ты, что ли?

— Я, — ответила спокойно. Внутри всё сжалось в комок, но голос не дрогнул. Молодец, Арина.

— Ого, живая, — он оглядел меня с ног до головы, будто я экспонат в кунсткамере. — А я думал, ты вообще немая. Сидишь тут уже полчаса, ни слова.

— Слушаю, — пожала плечами. — Учусь.

— Учиться у нас полезно, — Маша улыбнулась, но улыбка была какая-то… оценивающая. — Только тут не филфак. Не успеваешь за Кавериным — сожрёт и не подавится.

— Я успею.

Они переглянулись. Дима хмыкнул.

— Посмотрим. Он новеньких сразу на мясо кидает. Помнишь, как меня в первую неделю три часа заставил держать крючок на двенадцатиперстке? Рука потом неделю не шевелилась.

— А меня шить сосуды на свиной ножке до трёх ночи гонял, — добавил Артём. — Пока шов идеальный не стал — домой не пускал. Я эту ножку потом во сне видел.

— А Леру он тоже так учит? — вдруг выпалила Маша, и все трое на секунду замерли, а потом заржали, как будто она выдала коронный номер.

Я сделала глоток. Горько. Как правда.

— Лера — это отдельная статья, — Дима вытер слёзы. — Её он учит… по специальной методике.

— Говорят, прямо в ординаторской… — Артём сделал неприличный жест языком в щеку.

— Да ну вас, извращенцы, — Маша швырнула в него скомканной салфеткой.

Я смотрела в свою кружку, будто там было написано моё будущее. Они продолжали ржать, а я думала: сейчас он войдёт. Прямо сейчас.

И он вошёл.

Дверь открылась без стука. В ординаторскую шагнул Тимур Рашидович Каверин.

Вживую он был ещё страшнее, чем на всех фотографиях и видео из операционных, которые я пересмотрела за последние месяцы. Высокий, плечи широкие, халат расстёгнут, под ним чёрная футболка, обтягивающая всё, что нужно. Волосы ещё влажные после душа. Глаза — точь-в-точь как у меня в зеркале. Только у него они смотрели так, будто он уже всё про тебя знает и уже решил, что ты ему не нравишься.

Все трое мгновенно заткнулись. Как по команде.

— Утро доброе, бездельники — сказал он низким голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки. — Надеюсь, выспались. Потому что сегодня будет весело.

Он прошёл мимо меня, даже не взглянув. Ни единого взгляда. Как будто я — пустое место.

Я почувствовала, как внутри всё переворачивается. Он же видел моё личное дело. Он должен был понять. Должен был…

— Светлова, — бросил он, не оборачиваясь, наливая себе кофе из моей же турки. — Ты чего сидишь? Вставай. Пойдёшь со мной на обход. Остальные — в операционную, готовьте стол к девяти. Расслоение сегодня, не расслабляемся.

Я встала. Ноги ватные. Пошла за ним по коридору в двух шагах позади. Он шёл быстро, не оглядывался. Я смотрела на его спину и повторяла про себя: сейчас скажу. Прямо сейчас.

— Тимур Рашидович, — начала я, и голос прозвучал чужо, будто не мой.

Он остановился. Повернулся. Впервые посмотрел прямо.