Смирнова кивает.

— Всё под контролем. Отслойку остановили, разрыв матки зашили в два ряда, матку сохранили — будет ещё рожать и рожать. Переломы таза стабильные, зафиксировали. Кровь перелили четыре единицы, но остановили. В реанимацию переведём через полчаса. Жить будет.

— А ребенок?

— Прекрасная здоровая девочка. Три двести, Апгар 8/9, кричит так, что весь родблок слышит. Уже в неонаталке. Папаше скажи — может гордиться.

— Спасибо, Наталья Ивановна. Большое.

Она фыркает, снимает перчатки, бросает их в контейнер.

— Может, всё-таки ко мне? Хватит этой хирургии? А? Пока не поздно?

Голос шутливый, но в нём тёплая настойчивость — она уже третий раз меня переманивает. Знает, что я люблю общую, но и видит, как я в акушерстве на лету всё хватаю.

— Наталья Ивановна, — смеюсь тихо, — вы меня соблазняете. Ещё чуть-чуть — и соглашусь.

— Вот и соглашайся, Светлова. У нас тихо, красиво, детишки новые каждый день. Не то что ваши аппендициты да грыжи. И нервы целее.

Петров сзади хмыкает:

— Не слушай её, Арина. Она всех хороших ординаторов к себе тянет.

Смирнова машет на него рукой.

— Завидуй молча, Петров. У меня хоть пациенты потом "спасибо" говорят и фотки присылают, а не "ой, доктор, как больно".

Все тихо смеёмся — усталый, но искренний смех после тяжёлой операции. Я киваю им обоим.

— Передам отцу. И... подумаю. Честно.

Смирнова подмигивает.

— Думай быстрее. Место у меня для тебя всегда есть.

Выхожу из операционной, снимаю стерильное, мою руки. Иду обратно по коридору — легче, чем шла сюда. Улыбка не сходит с лица.

Тимур всё там же — сидит, смотрит в пол. Подхожу, сажусь рядом. Он сразу поднимает голову.

— Всё хорошо. Лера стабильна, матку сохранили, зашили идеально. Переломы зафиксировали. Скоро в реанимацию. Жить будет. И ещё рожать сможет.

Он кивает — быстро, глотает воздух.

— А... ребенок?

Улыбаюсь шире.

— Прекрасная здоровая девочка. Три двести. Апгар 8/9. Кричит на весь родблок. Дышит сама. Смирнова сказала: папаша можно гордиться.

— Три двести... здоровая... — шепчет, как молитву.

— Да.

Он вдруг обнимает меня — крепко, резко, утыкается лицом в моё плечо. Я обнимаю в ответ. Не думаю. Просто обнимаю. Я так соскучилась.

Мы сидим так минуту. Две.

Потом он отстраняется — смотрит в глаза.

— Пойдём к ней? К дочке?

Киваю.

— Пойдём.

Мы стоим у кувеза уже минут двадцать, может, больше. Время здесь течёт иначе — медленно, вязко, как сироп. Медсестра давно ушла, оставив нас наедине с этим крошечным комочком. Девочка спит, посапывая, кулачки сжаты у подбородка, и я не могу отвести глаз. Она такая... идеальная. Маленький носик, пухлые губки. Красавица.

Тимур стоит рядом, руки в карманах больничной пижамы, плечи напряжены, губы поджаты.

Он не взял её на руки, хотя медсестра предлагала. Просто смотрит сквозь стекло, и я вижу, как в нём всё бурлит. Я тоже молчу — не решаюсь нарушить эту тишину, она слишком густая, слишком важная.

— М-м-м, — вырывается у меня тихо, не в силах больше держать.

Тимур сразу реагирует — поворачивает голову, глаза узкие, напряжённые.

— Говори уже, — цедит сквозь зубы, голос низкий, как будто боится, что громче — и всё разлетится.

— Прости, но... почему она рыжая?

Он тяжело дышит — грудь поднимается рывками, как будто каждый вдох жжёт. Смотрит на девочку, потом на меня, потом снова на неё. Рыженькая вся: волосики, бровки тоненькие, даже щёчки с лёгким розовым отливом, который подчёркивает этот медный пушок. Не темная, как мы с ним. Не светлая, как Лера.

— Мне вот тоже, блядь, интересно.

Тимур

Я сижу у койки Леры уже третий час, уставившись в белую стену напротив, где висит какая-то дурацкая картинка с цветами — якобы для уюта. Руки в карманах, плечи ноют от напряжения, но я не двигаюсь. Не могу. В палате тихо, только монитор пикает ровно, да капельница капает — медленно, как пытка. Лера лежит бледная, как простыня, волосы разметались по подушке, губы сухие, потрескавшиеся. После операции она ещё не приходила в себя по-настоящему — только разок открыла глаза, пробормотала что-то неразборчивое и снова уплыла.

В голове каша. Злость, вина, страх — всё перемешалось в один ком. Когда я увидел, как машина сбивает её на переходе, мир остановился.

А теперь сижу здесь и думаю: как мы дошли до этого? Ребёнок, авария, Арина... Арина, которая обняла меня в коридоре, а потом ушла, оставив меня одного с этой рыжей крохой в кувезе. Рыжей. Сука, рыжей.

Шорох простыней — Лера шевельнулась. Я сразу наклоняюсь ближе, беру её руку — холодную, вялую. Она моргает, медленно открывает глаза, фокусируется на мне. Взгляд мутный, но узнающий.

— Тим... — шепчет хрипло, губы еле двигаются.

Я сжимаю её пальцы — осторожно, чтобы не сделать больно.

— Всё хорошо, Лер. Всё прошло. Ты в больнице. Лежи спокойно.

Она кивает слабо, пытается осмотреться — взгляд скользит по трубкам, монитору, потом обратно ко мне. В глазах страх — чистый, животный.

— Ребёнок... — выдыхает, и голос ломается. — Тим, ребёнок...

Я киваю, стараюсь говорить ровно, хотя внутри всё сжимается.

— Девочка. Здорова, Лер. Всё с ней в порядке. Три двести, дышит сама, кричит как сирена. В неонаталке, под присмотром. Её привезут, как только тебе станет лучше.

Она закрывает глаза на секунду, слеза скатывается по щеке. Дыхание выравнивается, плечи чуть расслабляются.

— Слава богу... — шепчет. — Какая она? Расскажи...

Я медлю секунду. Смотрю на неё — бледную, слабую, но с той искрой в глазах, которая всегда была у Леры, даже в самых хреновых ситуациях. И говорю, как есть:

— Прекрасная рыжая девочка.

Лера моргает. Раз. Другой. Глаза расширяются — медленно, как будто слова доходят до неё с задержкой.

— Рыжая? Как... рыжая?

Я киваю — коротко, без эмоций. Внутри кипит, но сейчас не время. Не место.

— Да. Рыженькая вся. Волосики, бровки... Сам видел.

Она смотрит на меня долго, пытается осмыслить. Губы дрожат, но не от боли — от чего-то другого. Шока? Вины? Я вижу, как в её глазах мелькает паника.

— Тим... — начинает, голос слабеет. — Я...

Я качаю головой, прерываю мягко, но твёрдо.

— Не сейчас, Лер. Отдыхай. Мы поговорим потом. Тебе силы нужны.

Она мотает головой — слабо, но упрямо. Пальцы сжимают мою руку сильнее, чем я ожидал от неё в таком состоянии.

— Она не может быть рыжей Тим, она... я была только с тобой.

— И тем не менее это так, — говорю тихо, ровно. Каждое слово — как удар молотка. — Медсестра даже пошутила, что такая яркая — на весь родблок видно.

Лера бледнеет ещё сильнее — если это вообще возможно. Губы дрожат, глаза наполняются слезами, но она не отводит взгляд. Пытается сесть — инстинктивно, но я мягко прижимаю её плечо обратно к подушке.

— Лежи. Не дёргайся.

Она не слушает. Дыхание учащается, монитор рядом пикает чаще — давление подскакивает.

— Тим... клянусь...

Я усмехаюсь — горько, без юмора. Откидываюсь на спинку стула, отпускаю её руку.

— Генетика — штука интересная, Лер, — говорю медленно. — Рецессивные гены. Могут вылезти от бабушек-дедушек. От кого угодно. У меня в роду рыжих не было, у тебя?

Она молчит. Смотрит в потолок, слёзы текут по вискам в волосы. Дыхание тяжёлое, прерывистое.

— Не было.

Я встаю. Подхожу к окну. Руки в карманы, спина к ней. В голове крутится одно: пять месяцев назад она молчала о беременности. Четыре месяца тянула. А теперь — рыжая дочь. Совпадение?

— У тебя же сын тоже рыженький, Лер, — говорю спокойно, не оборачиваясь. Голос ровный, без обвинения — пока. Просто факт.

Тишина. Долгая. Потом шорох простыней — она пытается повернуться, но морщится от боли.