— Но… она сказала… любовь до гроба… мечтали вместе уехать в Москву… после выпускного он уехал, обещал вернуться…

Я качаю головой, всё ещё усмехаясь.

— Арина, твоя мама — романтик до мозга костей. Не одноклассник это был вовсе, пацан с параллельного класса. Она влюбилась в него по уши, писала ему записки, мечтала, что он её увезёт в большой город, как в каком-нибудь её любимом романе. А он… ну, обычный пацан, гормоны играют. Узнал, что девчонка красивая в него втюрилась, — и воспользовался ситуацией. Всё. Никакой любви до гроба, никаких планов на Москву. Просто летняя школьная интрижка, которая для неё стала трагедией, а для него — «ну было и было».

Она смотрит на меня так, будто я только что перевернул весь её мир вверх дном. Одеяло сползло чуть ниже, обнажив плечо, и я невольно отвлекаюсь на эту гладкую кожу, но заставляю себя сосредоточиться.

— Погоди, — говорю, медленно придвигаясь к ней ближе, как хищник, который почуял лёгкую добычу. Девушка мгновенно напрягается — плечи поднимаются, глаза расширяются, дыхание замирает. — Ты думала, что я твой отец и… всё равно пришла ко мне в номер. И даже… — я делаю паузу, наклоняюсь ближе, почти касаясь губами её уха, — отдалась мне.

Арина краснеет — ярко, мгновенно, от шеи до кончиков ушей. Глаза мечутся, она пытается отвернуться, но я не даю — пальцами ловлю подбородок, поворачиваю обратно.

— Кошмар какой, Арин, — продолжаю, наигранно кривляясь, изображая ужас на лице. — Ты что, извращенка?

Она замахивается — быстро, сердито — и бьёт меня кулачком по плечу. Не сильно, но ощутимо. Звук шлепка по коже разносится по комнате.

— Заткнись! — шипит она, но в голосе уже не злость, а смущение пополам со смехом.

Опрокидываю ее обратно на кровать и нависаю сверху.

— А если серьёзно, — шепчу уже без шуток, глядя ей прямо в глаза. — Ты меня хотела. Даже думая, что я твой отец. Это… чёрт, Арина. Ты хоть понимаешь, насколько ты опасная?

Она кусает губу — нижнюю, ту, которая уже распухла от моих поцелуев.

— И я себя ненавидела за это.

Рычу — низко, в грудь — и наклоняюсь, целую её в шею, там, где пульс бьётся быстро-быстро.

— Хорошо, что я не отец, — бормочу в кожу. — Потому что я только начал.

Рука под одеялом скользит выше — к груди, пальцы касаются соска, круговыми движениями. Она выгибается, тихо стонет.

— Тимур… — выдыхает она, пальцы второй руки впиваются мне в плечо

— Если хочешь, можешь называть меня папочка, я не против, — шепчу ей в шею, не отрывая губ от кожи и продолжая лениво водить пальцами по её соску, чувствуя, как он твердеет под ладонью.

Арина замирает на секунду — тело напрягается, дыхание сбивается. А потом… смеётся. Сначала тихо, почти неслышно, потом громче — звонко, искренне, запрокидывая голову назад, волосы разлетаются по подушке чёрным веером. Смеётся так, что плечи трясутся, а слёзы — уже не от боли или стыда, а от чистого, безудержного веселья — выступают в уголках глаз.

— Ты… ты идиот, — давится смехом, пытаясь оттолкнуть мою руку, но делает это вяло, без всякого желания. — Ни за что.

Я поднимаю голову, смотрю на неё сверху вниз — улыбаюсь во весь рот, не могу удержаться. Потому что она прекрасна вот такая: раскрасневшаяся, голая, смеющаяся в моей постели после всего этого цирка.

— Господи, — вдруг становится она серьёзной, смех обрывается. Глаза темнеют, брови сходятся. — Лера.

— У нас с ней ничего серьёзного, если ты об этом, — говорю спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Просто секс и всё. Иногда. Был. Проблем не будет.

Она качает головой — резко, нетерпеливо.

— Да я не об этом. Я ей рассказала… то есть после того, как ты в раздевалке… — голос её опускается почти до шёпота, щёки снова заливает румянец. — Я была в шоке. Полном. Думала, что ты… ну… мой отец. И всё рассказала ей.

Я медленно откидываюсь на локоть, смотрю на неё сверху. Внутри что-то холодеет — не страх, скорее понимание, насколько всё могло пойти по пизде.

— Блядь. Вот это поворот.

Я молчу секунду, переваривая. Потом снова наклоняюсь к ней, целую в висок — медленно, успокаивающе.

— Ладно. Утро вечера мудренее. Вернёмся — я поговорю с ней.

Арина кивает, но всё равно выглядит виноватой. Глаза опущены, губу прикусила, пальцы нервно теребят край одеяла.

— Может, не надо? Может, я просто уйду и обо всём забудем?

Раздражение тут же накатывает волной — горячей, острой.

— Ты что, опять за своё? — голос становится жёстче. — Только что мы разобрались с этой херней про «отца», ты наконец-то расслабилась, а теперь снова: «уйду и забудем»? Ты издеваешься надо мной?

Она вздрагивает — едва заметно, но я вижу. Глаза сразу наполняются, губа дрожит.

— Я… я не хотела тебя разозлить.

Выдыхаю сквозь зубы, провожу рукой по волосам. Злюсь. Правда злюсь. Но не на неё — на то, что она всё ещё сомневается.

— Арина, — говорю уже спокойнее, но всё ещё твёрдо, наклоняюсь ближе, беру её за подбородок, заставляю смотреть мне в глаза. — Послушай меня внимательно. Я не жалею. Ни о чём. И не позволю тебе жалеть. Ты моя. Поняла? И если ты ещё раз скажешь «уйду и забудем», я тебя привяжу к этой кровати и буду трахать до тех пор, пока ты не перестанешь нести эту херню.

Она моргает — раз, другой.

— Не думаю, что сейчас можно. Или можно?

— Крови много?

Она опускает голову, смотрит под одеяло.

— Немного.

— Иди в душ, я приберусь. Потом спать. Завтра операции.

Арина

— Да кушаю я, мам, и сплю нормально, — говорю в телефон, стараясь, чтобы голос звучал как можно более убедительно.

Мама, конечно, слышит каждую нотку, но сегодня я не вру. По крайней мере, не совсем. Ночь после... м-м-м... секса, я спала прекрасно, впервые так крепко со дня, как приехала в Москву. Рядом с Тимуром, в его объятиях, с его дыханием у меня на затылке — как будто весь этот хаос в голове наконец-то утих.

Ни снов про операционные, ни тревоги про "отца", ни паники про то, что я всё испортила. Просто сон, глубокий и сладкий, как после марафона. А вот про еду... ну, кофе и круассан в отеле — это считается?

— Аришка, ты точно в порядке? Голос у тебя какой-то... не нравится мне. Не простудилась там в Питере? Дождь-то льёт, говорят, без остановки.

Я усмехаюсь, глядя в окно номера. За стеклом — Невский проспект, мокрый от ливня, люди с зонтами спешат куда-то, а я сижу на кровати в одной из его футболок и чувствую себя... счастливой? Странно даже произносить это про себя. После всего этого цирка — да, счастливой.

— Мам, всё супер. Конференция удалась, операции прошли на ура. Тимур Рашидович... э-э-э... он молодец, как всегда. — Я запинаюсь на его имени, потому что в голове сразу всплывает вчерашняя ночь: его руки на мне, его губы, его... ну, в общем, всё. Щёки горят, хорошо, что мама не видит. — А рейс перенесли из-за погоды, так что мы остаёмся ещё на день. До завтрашнего утра.

— Ох не нравится мне это все. Предчувствие плохое. Может вернешься домой?

— Мам, не волнуйся. — Я меняю тему быстро: — А у тебя как? Что там в школе?

Она оттаивает, начинает рассказывать про учеников, про то, как кто-то из пацанов опять сломал парту, и я слушаю, кивая в никуда. Но в голове — Питер. Три дня конференции превратились в четыре, потому что вчера вечером объявили: рейс отменён, следующий только завтра утром. Тимур сразу сказал: "Остаёмся. Питер — не Москва, здесь можно выдохнуть." И я согласилась. Конечно, согласилась. Потому что хочу быть с ним. Хочу узнавать его не как начальника, а как... ну, как мужчину. Который вчера был таким нежным после всего, укрыл меня одеялом, прижал к себе и шептал: "Спи, моя хорошая." А утром не торопил, просто лежал рядом, гладил по волосам и смотрел, как будто я — самое ценное, что у него есть.

После разговора с мамой я кладу телефон на прикроватный столик и оглядываюсь. Тимур ушёл на встречу с каким-то коллегой из Военно-медицинской, звал с собой, но я не пошла. Не хочу лишний раз светится с ним. Мало ли.