— Что ты сказала? — переспросил он низко, медленно, будто не верил своим ушам.

Я сглотнула, но не отвела взгляд.

— Я сказала... если мы остановимся. Пока. До конца ординатуры. Будем просто куратор и ординатор. Никаких встреч вне больницы.

Он отпустил мою ладонь — резко, как будто обжёгся.

— Два года? — переспросил он тихо, но в голосе уже кипело. — И что мне прикажешь делать два года? Дрочить в туалете?

Я замерла. Слова ударили грубо, в лоб, без смягчения.

Тимур смотрел на меня — глаза чёрные от злости, губы сжаты в тонкую линию, руки вцепились в руль так, что кожа на костяшках побелела. Он не шутил. Он был в ярости. Настоящей, животной.

— Тимур... — начала я, но голос дрогнул.

Резко, одним движением он нагнулся ко мне, свободной рукой схватил за подбородок — не больно, но властно, пальцы твёрдые, заставили повернуть лицо к нему. Его губы оказались в сантиметре от моих, дыхание горячее, прерывистое.

— То есть перевестись ты не хочешь, — прорычал он, голос низкий, вибрирующий от злости, — а бросить меня — так пожалуйста?

Я даже подумать не успела. Пальцы на моём подбородке чуть сжались, большой палец провёл по нижней губе — грубо, но так, что по телу пробежала дрожь.

А потом его рука скользнула ниже — медленно, собственнически. Он провёл ею вниз — по ключице, задержался на миг у выреза свитера, потом решительно скользнул под ткань, прямо на кожу.

Я ахнула. Рука легла на грудь — полностью, обхватила, сжала через тонкий бюстгальтер. Пальцы нашли сосок мгновенно, как будто знали дорогу наизусть, — круговыми движениями, то нежно, то сильнее, пока он не затвердел под ладонью. Я выгнулась инстинктивно, прижалась ближе.

— Ты правда думаешь, — шептал он мне в губы, не целуя, просто касаясь, дразня, — что я смогу два года смотреть на тебя и не трогать? Не чувствовать, как ты вздрагиваешь от моих рук?

Вторая рука легла мне на бедро. Сжала сильно, пальцы впились в ткань джинсов, потом поползли выше — по внутренней стороне, медленно, но настойчиво. Я почувствовала жар между ног, тело предательски отозвалось — стало влажно, горячо, ноги сами раздвинулись.

Он заметил. Конечно, заметил. Усмехнулся — злобно, хищно, и рука поднялась выше, легла между ног, прижала ладонью через джинсы. Я застонала — тихо, в его рот, потому что он наконец поцеловал. Жёстко. Глубоко. Язык ворвался сразу, без предупреждения, как наказание и как награда одновременно.

Его пальцы на груди сжимали сильнее, крутили сосок, пока не заболело приятно. А ладонь между ног начала двигаться — медленно, круговыми движениями, надавливая ровно туда, где я уже пульсировало от желания.

Джинсы были помехой, но даже через ткань это было невыносимо — жарко, остро, до дрожи в коленях.

— Скажи ещё раз, — прорычал он, отрываясь от губ на секунду, глаза в глаза, — что хочешь «остановиться». Скажи, и я сейчас же отпущу.

Я не смогла. Только выдохнула прерывисто, прижалась бёдрами к его руке, ища большего.

Он снова поцеловал. Рука между ног надавила сильнее, пальцы нашли нужную точку даже через джинсы, и я задрожала всем телом.

— Ты моя, — прошептал он в мой рот. — И два года без этого? Никогда. Слышишь? Никогда.

Я кивнула — отчаянно, цепляясь за его плечи.

Он отстранился первым.

— Домой. Сейчас.

Мы едва переступили порог его квартиры. Дверь за нами захлопнулась с громким щелчком, и Тимур не дал мне даже секунды на то, чтобы оглядеться — схватил за талию, развернул к себе и прижал спиной к стене. Руки его были везде: одна в моих волосах, сжимая в кулак, чтобы откинуть голову назад и углубить поцелуй, вторая — под свитером, грубо стягивая его вверх, обнажая кожу.

Я задыхалась. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, а тело... тело предавало меня с головой. Я хотела его — до дрожи, до боли внизу живота, где уже всё пульсировало от того, что было в машине. Его злость, его ревность, его доминирование — это пьянило, как вино, заставляло забыть обо всём: о больнице, о Лере, о том, что мы рискуем. Только он, только этот момент, когда его руки на мне, и я таю, как воск под пальцами.

— Ты моя, — прорычал он мне в шею, отрываясь от губ на миг, чтобы укусить кожу под ухом. Не нежно — сильно, оставляя след, и от этой боли я выгнулась, прижимаясь к нему всем телом. Его возбуждение я почувствовала сразу — твёрдое, настойчивое, впивающееся в мой живот через ткань брюк. Это вызвало волну жара между ног, и я застонала, цепляясь за его плечи, царапая ногтями через футболку.

Он не стал тратить ни мгновения — ни на прелюдию, ни на нежные взгляды, ни на медленные ласки, как бывало в Питере. Всё обрушилось лавиной, неудержимо, словно мы оба балансировали на краю пропасти и теперь рушились в неё, не в силах сопротивляться притяжению.

Его рука рванулась вниз с почти звериной стремительностью — один резкий рывок, и джинсы вместе с трусиками сползли до колен. Я помогла, дёрнув ногой, освобождаясь от ткани, и в тот же миг его пальцы нашли меня. Два пальца — без предупреждения, без осторожности, — ворвались внутрь, заставляя вскрикнуть. Но не от боли. От пронзительного, почти болезненного удовольствия, от которого по телу пробежала судорога.

Они двигались с неумолимой ритмичностью — кружили, надавливали, находили ту самую точку, от которой колени подгибались, а дыхание превращалось в рваные всхлипы. Я была готова — давно, ещё с машины, ещё от его прикосновений сквозь плотную ткань джинсов. И эта готовность лишь усиливала ощущения: каждый толчок эхом отзывался в каждой клеточке тела, жар разливался волнами — от пульсирующего центра вниз к бёдрам, вверх к груди, к напряжённым соскам, терзаемым тканью.

— Вот так, — шептал он хрипло, губы у моего уха, дыхание обжигающее. — Чувствуешь? Ты не сможешь без этого. Как и я.

Я не смогла ответить — только кивнула, закусив губу до боли, и потянулась к его брюкам. Руки дрожали, пальцы скользили по пряжке ремня, но я упорно расстёгивала его, пока он сам не помог — резким движением стянул брюки вниз, обнажая себя.

Вид его заставил внутренности сжаться в сладком спазме. Твёрдый, налитый, с проступающими венами, пульсирующий в ожидании. Я обхватила его рукой — гладкая, горячая плоть дрогнула в ладони, отзываясь на прикосновение. Его низкий стон, уткнувшийся в мою шею, прозвучал как высшая награда. Я провела рукой вверх-вниз, чувствуя, как он становится ещё твёрже, как дыхание сбивается, становясь прерывистым.

Но ждать он не стал. Сильные руки подхватили меня под бёдра, подняли с невероятной лёгкостью, будто я была невесомой, и в следующий миг он вошёл. Резко. Глубоко. До самого предела.

Я закричала — от внезапности, от ощущения его внутри, от того, как он заполнил меня целиком, растянул, подчинил. Боль и удовольствие слились в один ослепительный импульс, от которого всё внутри сжалось, а ноги инстинктивно обхватили его талию, пятки впились в спину, требуя продолжения.

Он не остановился. Движения — мощные, неукротимые — вбивали меня в стену, стирали грань между реальностью и наваждением, сводили весь мир к калейдоскопу ослепительных ощущений. Каждый толчок отзывался внутри раскатами нестерпимого наслаждения, каждый вдох наполнял лёгкие его запахом — терпким, мужским, опьяняющим.

Это не было нежностью. Не было романтикой. Это было первобытным, необузданным, почти жестоким — словно он ставил на мне клеймо, доказывал своё право, заявлял: «Ты — моя». И от этого осознания внутри всё сжималось в сладкой судороге. Его злость, его необузданность переплавлялись во мне в чистую, незамутнённую страсть. Я стонала в его рот, когда он снова поцеловал — жадно, властно, его язык вторгался так же неумолимо, как и всё его тело, подчиняя, поглощая, делая нас единым целым в этом вихре ощущений.

Он ускорился — толчки стали короче, резче, безжалостнее. Я почувствовала, как подхожу к краю, как внутри всё сжимается, пульсирует вокруг него в отчаянном ритме. А когда его большой палец нашёл клитор — круговыми движениями, настойчиво, сильно — я сорвалась.