Я молчала. Переваривала. Не отец. Облегчение накатило — странное, смешанное с ревностью. Потому что если не отец, то...

— И что теперь? — спросила, глядя ему в глаза. Тимур молчал. Голову на бок склонил, смотрел. — Уже трахнул да?

— Не перегибай Лер. Я обещал Арине поговорить с тобой, объяснить все. Потому что она переживала, что ввела в заблуждение тебя.

Я фыркнула — коротко, горько. Переживала она. Как мило.

— И ты, конечно, герой-спаситель, сразу бросился выполнять просьбу своей... — я сделала паузу, подбирая слово, — новенькой ординаторши.

Тимур вздохнул, откинулся назад в кресле, провёл ладонью по лицу. Усталость в глазах мелькнула — настоящая, не наигранная. Он не спал нормально уже давно, я это видела. Поездки, операции, конференции, а теперь ещё и эта девчонка, которая, судя по всему, выжала из него все соки.

— Лер, хватит. Ты знаешь меня. Я не люблю драмы. Между нами было хорошо. Очень хорошо. Но это закончилось.

— Так ты с ней спал или нет? — цежу уже сквозь зубы, чувствуя, как кровь стучит в висках.

Он смотрит на меня секунду, две, три. Глаза его тёмные, непроницаемые, как всегда, когда решает, врать или нет. Но со мной он почти никогда не врал — только умалчивал. И сейчас тоже молчит. Это молчание — уже ответ.

— Тим? — повторяю тише, но в голосе уже дрожь. Не злость даже, а что-то хуже — усталость. От ожидания, от этой игры, от того, что я всё равно знаю правду, но хочу услышать её из его уст.

Он вздыхает — глубоко, тяжело, как будто сбрасывает с плеч тонну. Отводит взгляд в сторону, на окно. Потом возвращается ко мне.

— Что ты от меня хочешь?

— Правду.

— От меня ты её не услышишь. Не имеет значения, спал или нет.

Я смотрю на него, и внутри всё закипает. Это «не имеет значения» — как пощёчина. Он защищает её. Даже сейчас, даже от меня. Даже ценой того, чтобы выглядеть трусом в моих глазах.

Тимур вдруг подаётся вперёд, локти на стол, глаза сужены. Голос низкий, злой — тот самый, которым он орёт на ординаторов в операционной, когда кто-то тупит.

— И знаешь что, Лер? Хватит этой твоей истерики. Мне она никогда не нравилась. Никогда. Ты всегда так: сначала молчишь, копишь, а потом — вопросы, допросы, слёзы в голосе. Я устал от этого дерьма.

Я моргаю. Удар ниже пояса. Он злится. По-настоящему. Щёки его чуть красные, челюсть сжата, взгляд режет, как скальпель.

— Истерика? — переспрашиваю тихо, но внутри уже огонь. — Я просто хочу услышать правду. А ты...

— А я сказал: не имеет значения! — перебивает он резко, голос повышается. — Потому что между нами всё кончено задолго до того, как она появилась. Ты это знаешь. Я это знаю. Но ты всё равно устраиваешь сцены. Как будто если я скажу «да, спал», ты получишь моральное превосходство. Или если скажу «нет» — побежишь к ней с доносом. Хватит, Лер. Я устал притворяться, что мне нравится эта твоя манера всё драматизировать.

Я стою, как вкопанная. Он никогда так не говорил. Никогда. Даже когда мы ссорились раньше — всегда шуткой, всегда отстранялся, но не вот так, в лоб, с этой злостью.

— Ты... ты сейчас меня обвиняешь? — шепчу, и голос дрожит уже не от усталости, а от ярости. — Я полтора года была рядом. Когда тебе было хреново, когда операции шли по пиздецу, когда ты не спал ночами — я была. А теперь, когда появилась свеженькая девчонка, я вдруг «истеричка»?

Он откидывается назад, скрещивает руки на груди. Злость не уходит — глаза холодные, губы сжаты в тонкую линию.

— Да, Лер. Именно. Ты всегда была с драмой. Всегда нужно было копать, выяснять, устраивать разборки. А я этого не люблю. Никогда не любил. С Ариной... — он запинается на секунду, но продолжает, — с ней просто. Никаких допросов. Никаких сцен. Она не устраивает цирк из ничего.

Я чувствую, как слёзы жгут глаза, но не даю им вырваться. Гордо поднимаю подбородок.

— Поняла. Значит, я была ошибкой. Удобной, но с драмой. А она — идеальная. Поздравляю, Тимур Рашидович. Ты наконец нашёл ту, которая не задаёт лишних вопросов.

Он молчит. Только смотрит — уже без злости, но и без сожаления. Просто констатация факта.

Я разворачиваюсь, открываю дверь. На пороге останавливаюсь.

— И знаешь что? Ты прав. Истерики тебе не нравились. А мне не нравилось быть запасным вариантом. Так что мы в расчёте.

Выхожу. Дверь за собой закрываю тихо — чтобы не дать ему удовольствия от хлопка.

В коридоре ноги подкашиваются. Прислонилась к стене, глубоко дышу.

Злится он. Хорошо. Пусть злится.

Я тоже злюсь. И это лучше, чем боль.

Гораздо лучше.

Арина

Я вышла из больницы в семь вечера, ноги гудели после двенадцатичасовой смены, а в голове крутилась только одна мысль: скорее бы домой, в горячую ванну и спать. Но у выхода стояла его машина — чёрный внедорожник, который я уже узнавала из тысячи. Тимур за рулём, двигатель работает, фары горят. Он даже не вышел, просто опустил стекло и кивнул: садись.

Я замерла на секунду. Мы не договаривались. После Питера мы вообще старались в больнице делать вид, что ничего не изменилось: он — строгий куратор, я — прилежная ординаторша. Никаких взглядов, никаких прикосновений. Только короткие смс ночью и редкие поцелуи в его кабинете, когда дверь на замок.

Но сейчас он здесь. И выглядит... злым. Челюсть сжата, пальцы крепко держат руль, костяшки побелели. Я села на пассажирское сиденье, пристегнулась. Машина сразу тронулась.

Молча проехали два светофора. Я смотрела в окно, но краем глаза ловила его профиль: брови нахмурены, губы тонкая линия. Что-то случилось. Очевидно.

— Куда ты меня везёшь?

Он не отрывал взгляда от дороги.

— Ко мне.

Просто. Без объяснений. Я повернулась к нему полностью.

— Тимур... что-то случилось?

Он выдохнул сквозь зубы — тяжело, как будто сдерживался весь день.

— Поговорил с Лерой.

Сердце ухнуло вниз. Я знала, что он собирался. Знала, что обещал мне объяснить ей всё про «отца». Но по его виду... всё прошло плохо. Очень плохо.

— И как? — прошептала, чувствуя, как ладони холодеют.

Тимур перестроился в левый ряд, сигналил какому-то тормозу, потом снова выдохнул.

— Похоже, придется тебе сменить куратора и... больницу. Я уже поговорил с парой знакомых, есть варианты в...

— Что?! — перебила я резко, голос сорвался. — Перевестись? Ты что ей сказал?

— Ничего, что могло бы нас скомпрометировать, — он запнулся — если только совсем немного, на эмоциях.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Я не знаю, что Лерка может выкинуть, поэтому...

— Я ни куда переводиться не буду. Я два года билась, чтобы попасть именно к тебе.

Тимур сбросил скорость, свернул в какой-то тихий переулок, остановился у обочины. Заглушил двигатель. Повернулся ко мне полностью.

— Арина, посмотри на меня.

Я подняла глаза. В его взгляде — злость ещё теплилась, но уже не на меня. На ситуацию. На себя.

— Я не хочу в другую клинику. Не хочу другого куратора. Я хочу... тебя. И в операционной, и... везде.

— Арина, ты упрямая, как... — он усмехнулся криво, — как я сам. Но послушай. Если мы останемся в одной больнице и продолжим... это, — он кивнул на наши сплетённые руки, — нас рано или поздно застукают. Кто-нибудь увидит взгляд, прикосновение, смс. И тогда скандал будет не с Лерой, а с главврачом. С этической комиссией. Меня могут отстранить от преподавания. Тебя — перевести принудительно. Или хуже.

Я сглотнула. Он прав. Конечно, прав. В хирургии такие романы — мина замедленного действия. Особенно когда один — заведующий, а вторая — ординаторша под его началом.

— Если мы не будем встречаться, то и... не застукает никто, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. Голос вышел ровнее, чем я ожидала, но внутри всё сжалось в комок.

Тимур замер. Рука, которая только что гладила мою ладонь, напряглась. Его глаза — тёмные, почти чёрные в полумраке машины — сузились, и я увидела, как в них вспыхивает злость. Настоящая, горячая, та самая, которую я видела в операционной, когда кто-то тупил на столе.