— Хочешь посмотреть? Заодно подскажешь, где я слишком умничаю.

Я наклоняюсь ближе — неизбежно. Его плечо касается моего. Запах одеколона сводит с ума. Надо как нибудь спросить, чем он пользуется.

Читаем слайды. Он объясняет спокойно, иногда шутит.

— Вот здесь я обычно всех пугаю статистикой летальности. Надо, наверное, помягче.

— Не надо, — улыбаюсь. — Пусть боятся.

Он смотрит на меня — долго. Глаза чуть прищурены, уголок рта приподнимается в полуулыбке.

— Жестокая ты, Светлова. А я-то думал, ты из тундры добрая и пушистая.

— Пушистая, — фыркаю я. — Но и глотку разорвать могу, если приспичит.

Он смеётся — низко, в грудь, так что я чувствую вибрацию через подлокотник. Потом откидывается на спинку и смотрит на меня уже без шуток.

— Уже не боишься меня?

Вопрос прямой, без подтекста… почти. Я отвожу взгляд в иллюминатор — там уже облака, белые и спокойные, будто ничего не происходит.

— Боюсь, — признаюсь тихо. — Вы... вы иногда такой... а потом... Вы потрясающий хирург, я равнялась на вас, училась, учусь. Приехала в Москву, что бы вы меня заметили.

Поворачиваюсь к нему. Он молчит, только смотрит. Очень внимательно.

— Я заметил, Арина. С первого дня замечаю. И не только руки.

У меня внутри всё замирает. Сердце стучит так громко, что, кажется, он слышит.

— Что ещё?

Он чуть наклоняется ближе.

— То, как ты не отводишь взгляд, когда все уже в пол смотрят. Как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. Как ты кусаешь губу когда смущена.

Кажется я краснею до ушей, иначе как объяснить что все лицо горит.

— А вы… вы тоже кусаете губу, когда думаете, — выпаливаю в ответ, чтобы не молчать. — И кофе пьёте только тройной, без сахара. И когда злитесь, бровь правую чуть поднимаете. И…

Он прерывает меня тихим смехом.

— Сталкерша.

— Профессиональная деформация, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть спокойно. — Хирурги всё замечают.

— Да уж, — он откидывается обратно, но взгляд не отводит. — Знаешь, я давно не летал с кем-то, с кем можно просто… поговорить. Обычно все либо боятся, либо подлизываются.

— А я?

Он молчит секунду, смотрит на меня так, будто решает, сказать правду или оставить всё как есть.

Самолёт чуть трясёт — турбулентность. Я инстинктивно хватаюсь за подлокотник. Его рука накрывает мою.

— Не бойся. Я рядом.

Не двигаюсь. Хочу убрать руку — и не могу.

— Ты... другая, — продолжает он тихо, переплетая пальцы с моими, будто это само собой разумеется. — Не боишься говорить то, что думаешь. Не подлизываешься. И не прячешься.

— Может, просто глупая, — шепчу, глядя на наши руки. — Или упрямая.

Он усмехается.

— И то, и другое. Но мне нравится.

Турбулентность проходит. Самолёт выравнивается. А он всё не убирает руку.

— Расскажи что-нибудь, — вдруг говорит он. — Не про хирургию. Про себя. Про Коми. Про то, как там вообще живут люди, которых не видно из Москвы.

Я смеюсь тихо.

— Вы же сами оттуда, зачем спрашиваете?

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их поймать. В салоне тихо, только гул двигателей. Я замираю. Он удивлённо поднимает правую бровь — ту самую, которую я уже изучила, — и медленно поворачивает голову ко мне.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает тихо, но в голосе не раздражение, а что-то другое. Любопытство. И лёгкая настороженность.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Рука в его ладони вдруг становится ледяной. Господи, Арина. Заткнись.

— Я… — начинаю заикаться, — в личном деле… видела. Место рождения — город Н., Республика Коми. Я от туда же, вот и… запомнила.

Лгу. Плохо лгу. Голос дрожит на последнем слове.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Пальцы чуть сжимают мои — не сильно, но ощутимо. Будто проверяет, не выдерну ли я руку.

— Ты читала моё личное дело? — уголок рта дёргается в полуулыбке. — Точно сталкерша.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но выходит криво.

— Не специально. Просто… когда переводилась, документы смотрела. Имена заведующих, всё такое. Профессиональный интерес.

Он кивает медленно. Всё ещё смотрит. В глазах что-то меняется — как будто он складывает пазл, но не все кусочки ещё нашёл.

— Город Н., да? — говорит тихо. — Население сорок две тысячи и одна корова.

Я вздрагиваю. Это моя шутка про наш городок. Всегда ее говорю, когда кто то спрашивает: «Это где?» или «А это вообще в России?»

— Я там родился. — продолжает — Школу закончил. Уехал сразу после выпускного и… не возвращался уже двадцать четыре года.

— А родители?

— Нет никого. Меня бабушка воспитывала, но её не стало, поэтому и оставаться там причин не было.

Я чувствую, как внутри всё обрывается. Ярость накатывает внезапно, горячей волной — от висков до кончиков пальцев. Он уехал, потому что «причин не было». А я появилась на свет через девять месяцев после того выпускного. Для него — никакой причины оставаться. Для мамы — вся жизнь перевернулась.

Рука моя сама вырывается из его ладони. Резко. Так, что он удивлённо поворачивается.

— Что? — спрашивает тихо, но я уже не смотрю на него.

Смотрю вперёд, в спинку кресла перед собой. Кулаки сжаты на коленях так сильно, что ногти впиваются в кожу.

— Ничего, — цежу сквозь зубы. Голос дрожит, но я держусь. — Просто… тесно здесь.

Он молчит. Секунд десять. Потом медленно убирает руку на свой подлокотник.

— Арина, — говорит осторожно. — Я что-то не то сказал?

Я качаю головой. Не смотрю. Внутри всё кипит. Хочется крикнуть: «Ты уехал, потому что бабушка умерла? А ребёнок, которого ты оставил, это не причина?!» Хочется ударить его. Хочется заплакать. Но я просто сижу, прямая как струна, и смотрю в никуда.

Он не настаивает. Просто откидывается на спинку и закрывает глаза.

Остаток полёта мы молчим.

Самолёт садится в Пулково мягко, почти нежно. Я встаю первой, беру рюкзак из верхней полки, не дожидаясь, пока он предложит помочь.

Мы выходим из самолёта молча, так же молча садимся в такси. Он достаёт телефон, открывает заметки и начинает говорить — ровным, деловым голосом, как на утреннем разборе в ординаторской.

— Итак, план. Сейчас едем в отель. Заселяемся, оставляем вещи. В двенадцать — регистрация на конференции в «Коринтии Невский Палас». Там же обеденный перерыв. В тринадцать тридцать — моя лекция в главном зале, ты сидишь в первом ряду, записываешь вопросы из зала, если будут. Вечером — ужин с организаторами, неформальный, в «Европе». Обязательно идём оба, там все корифеи соберутся. Завтра — мастер-классы, я оперирую в Военно-медицинской в десять и в четырнадцать, ты ассистируешь на обеих. Послезавтра — круглый стол и вылет вечером в девятнадцать двадцать.

Он говорит чётко, без пауз, не глядя на меня. Как будто читает протокол операции.

Я киваю, глядя в окно. Невский уже мелькает — дворцы, каналы, туристы под зонтами.

— Вопросы? — наконец спрашивает он, убирая телефон.

— Нет, Тимур Рашидович.

Он поворачивается ко мне.

— Арина, что случилось?

Я молчу.

— Может, объяснишь?

Кусаю губу так сильно, что чувствую вкус крови. Дикое желание — вывалить всё прямо здесь. «Ты мой отец, идиот! Ты бросил нас, потому что "причин не было", а я всю жизнь искала причину, почему меня нет для тебя!» Слова рвутся наружу, горят в горле, как глоток спирта.

Но я не могу. Не здесь. Не сейчас. Не так.

Вместо этого поднимаю глаза и говорю ровно, без дрожи:

— Вы слишком долго держали меня за руку. Мне неприятно.

Тишина.

Он смотрит на меня — сначала удивлённо, потом… растерянно. Будто я ударила его по лицу.

— Прости. Я не хотел… сделать тебе неприятно. Думал, это взаимно.

— Не взаимно, Тимур Рашидович. Я ваш ординатор. Не больше.

— Понял, не дурак.

Тимур