Я прижимаю её сильнее к стене, рукой скольжу в волосы, срываю резинку — хвост распускается, чёрные пряди падают на плечи. Целую жадно, как будто это последний раз в жизни. Она тихо всхлипывает мне в рот.

Потом резко отталкивает меня. Сильно. Ладонями в грудь.

Я отстраняюсь. Дышу тяжело. Она стоит, прижатая к стене, губы распухшие, глаза мокрые, волосы растрёпаны.

— Ублюдок, — шепчет, голос дрожит от ярости и слёз. — Ты… ты ублюдок.

Вытирает губы тыльной стороной ладони — резко, будто хочет стереть меня навсегда. Но не уходит. Стоит. Смотрит. Грудь вздымается часто, волосы растрёпаны, глаза горят — смесью ненависти и чего-то такого, от чего у меня внутри всё переворачивается.

Я делаю шаг назад. Руки поднимаю — сдаюсь.

— Да? Возможно, но ты ответила, Арина. Ответила.

Она молчит секунду. Две. Потом губы её кривятся — в злой, горькой усмешке.

— Ты ещё пожалеешь, — цедит сквозь зубы. — Пожалеешь, что делаешь это.

— Заявку на меня накатаешь? — спрашиваю, не удержавшись от лёгкой насмешки, хотя внутри всё холодеет. — В отдел кадров? Или сразу в прокуратуру?

Она смотрит на меня так, будто хочет ударить. Кулаки сжаты, слёзы всё ещё текут, но теперь в глазах не только боль — ярость. Чистая, жгучая.

— Нет. Ты просто… ты даже не представляешь, что натворил.

Она делает шаг вперёд — не ко мне, а мимо. Плечом почти задевает моё.

— Я всё испортила, — шепчет, уже проходя. — Всё. Из-за тебя.

И уходит. Быстро, почти бегом. Дверь отеля хлопает за ней.

В голове крутится её слова: «Ты ещё пожалеешь». Не угроза. Предупреждение.

И «я всё испортила».

Не «ты всё испортил».

Она.

Что, чёрт возьми, происходит?

Арина

Не знаю, сколько я проплакала и сколько раз приняла душ. И не из-за того, что он меня снова поцеловал и мне было неприятно. Наоборот, мне было очень приятно. Очень. И это… Господи.

Я больная.

Давно смотрю на мини-бар, но никак не решаюсь его открыть.

В итоге в первом часу ночи достала бутылку вина и выпила бокал.

Нужно это всё прекращать, нужно ему всё рассказать.

Я долго не думала: убрала бутылку обратно и пошла к его номеру. Плевать если уже спит, я расскажу все сегодня, сейчас.

Постучалась — и дверь открылась почти сразу.

Он был в одних спортивных штанах, с голым торсом, и от такого зрелища у меня перехватило дыхание. Не признавать, что этот мужчина выглядит как греческий бог, просто преступление. Я забыла вообще, зачем сюда пришла. Очень хочется коснуться его торса.

— Арина? — говорит он, наклоняясь, чтобы поймать мой взгляд.

Теперь я смотрю в его глаза. Он улыбается, всё понимает. Я молчу.

— Что-то случилось?

Киваю.

— Арина, мне, конечно, льстит твой изучающий взгляд, но ты ведь не за этим пришла в час ночи? — делает паузу. — Или за этим?

Я краснею, хочу что-то сказать, как-то оправдаться, но мысли путаются, и я выпаливаю:

— Вы помимо больницы ещё и в зале живёте? Зачем вам квартира?

Он смеётся — тихо, низко, так, что у меня мурашки по спине бегут. Отходит в сторону, пропуская меня внутрь.

— Заходи, сталкерша. Я уже понял, что ты положила глаз на мою квартиру, не рановато? Может для начала узнаем друг друга лучше? А зал — да, три раза в неделю, надо чем то себя занимать в выходные. Не умею отдыхать, все сразу становится скучно.

Я вхожу, дверь за мной тихо щёлкает.

Номер у него такой же, как у меня, не жмотится на люксы, — но у него уже бардак: ноутбук на столе, бумаги разбросаны, на диване футболка валяется. И запах — его одеколон, смешанный с чем-то тёплым, мужским. Виски, наверное.

Он подходит к мини-бару, достаёт два стакана, наливает себе — и мне тоже, без вопроса. Протягивает.

— Пей. Ты же за этим пришла, нет? Расслабиться.

Беру стакан. Пальцы дрожат. Он замечает, но ничего не говорит. Просто стоит напротив, руки в карманах штанов, и смотрит. Спокойно, но так, что я чувствую себя голой, хотя на мне джинсы и свитер.

— Тимур Рашидович… — начинаю я, но голос срывается.

— Тимур, — поправляет он тихо. — Здесь не больница. И не ординаторская. Хватит выкать.

Я делаю глоток. Виски обжигает горло, но помогает. Чуть-чуть.

— Тимур… Я не могу так больше.

Он приподнимает бровь. Ту самую, правую.

— Так — это как?

— Притворяться. Что ты мне никто. Что я тебя не знаю. Что я… — голос дрожит, — что я не твоя…

Не договариваю. Слова застревают. «Дочь». Сказать просто не выходит.

Он делает шаг ближе. Теперь между нами меньше метра. Я вижу капельки воды на его плече — видимо, только из душа. Волосы ещё влажные. Грудь широкая, мышцы чёткие, но не перекачанные.

— Арина, — говорит он тихо, но серьёзно, — ты пришла в час ночи, смотришь на меня так, будто хочешь сожрать, и говоришь, что не можешь притворяться, что я тебе никто. Объясни нормально. Что происходит?

— Можете надеть футболку? Пожалуйста.

Он пожимает плечами.

— Мне не холодно, спасибо за заботу.

— Тимур Раши... Тимур. Это... это отвлекает, — сглатываю, и взгляд то и дело падает на его грудь, живот.

Он усмехается, а у меня внутри всё переворачивается.

И вдруг резко хватает меня за руку — не грубо, но уверенно, без шанса вырваться. Ладонь его горячая, пальцы сильные, как клещи. Он подносит мою руку к своей груди и кладёт её прямо на кожу, чуть ниже ключицы.

Я замираю. Дыхание перехватывает.

Кожа у него горячая, гладкая. Под ладонью — твёрдые мышцы, упругие, как натянутая струна: я чувствую, как они слегка напрягаются под моим прикосновением, будто реагируют на меня.

Сердце под ребрами бьётся сильно, ровно и этот ритм отдаётся в мою ладонь, в пальцы, поднимается по руке прямо в мою грудь, заставляя моё собственное сердце подстраиваться под него.

Он медленно проводит моей рукой вниз — от груди к животу, по центру, где мышцы пресса чётко прорисовываются: кубик за кубиком, твёрдые, рельефные. Кожа здесь чуть прохладнее, от капелек воды, которые ещё не высохли, — они скользят под моей ладонью, оставляя влажный след.

Внутри у меня всё рвётся на части. Это неправильно. Это так неправильно. Он мой отец. Но тело не слушает разум: ладонь горит, пальцы сами чуть сжимаются, хочется провести дальше, ниже, почувствовать больше.

Жар разливается по животу, по бёдрам, и я ненавижу себя за это — за то, что дыхание сбивается, за то, что губы приоткрываются, за то, что не отрываю руку. Это как прикоснуться к запретному огню: больно, страшно, но так чертовски приятно, что хочется сгореть.

Он останавливает мою руку на уровне пупка — пальцы его поверх моих, прижимают чуть сильнее. Смотрит прямо в глаза. Улыбка исчезла.

— Отвлекает? Или нравится?

Я не могу ответить. Только смотрю на него, глаза в глаза, и чувствую, как слёзы наворачиваются — не от горя, а от этого кошмара внутри: хочу его и ненавижу себя за то, что хочу.

— Нравится, — едва успеваю об этом подумать, но мысль озвучивается быстрее, чем я успеваю себя остановить. Голос тихий, хриплый, будто не мой.

Его глаза темнеют мгновенно — зрачки расширяются, и в них вспыхивает что-то опасное, голодное. Он не улыбается, не удивляется. Просто смотрит секунду, две, будто проверяет, не шутка ли это. Потом медленно забирает из моей второй руки бокал с виски — пальцы скользят по моим, оставляя горячий след, — и ставит его на столик рядом, не глядя. Звук стекла о дерево звучит громко в тишине номера.

Он не отходит. Наоборот — делает полшага ближе, так что между нами остаётся только воздух, густой и тяжёлый. Его рука всё ещё на моей — не держит, но и не убирает. Позволяет.

И я делаю это.

Ругая себя каждым словом, которое знаю.

Пальцы мои двигаются дальше — медленно, словно боятся спугнуть момент. Провожу вниз по его животу. Ниже пупка — линия волосков, тонкая, ведущая вниз, под резинку спортивных штанов. Я останавливаюсь там, на границе, пальцы дрожат, но не убираю.