Я закусила губу, чтобы не улыбнуться. Мама рядом повернула голову — медленно, как в замедленной съёмке. Будто могла слышать, то о чем он говорил

— Я скоро буду дома. Что нибудь купить?

— Не знаю, реши сам. Ладно, до встречи.

— Целую, — сказал он и я слышала как он рассмеялся, а потом отключился.

В машине стояла тишина — ещё гуще, чем раньше. Мама смотрела на меня не отрываясь. Брови подняты, губы сжаты в тонкую линию.

— Это был он? — спросила она наконец.

Я кивнула, чувствуя, как щёки снова начинают гореть.

— Подожди, пожалуйста, — быстро добавила, сжимая руль сильнее. — Скоро вы познакомитесь, и... прошу тебя... будь... снисходительней.

Мама посмотрела на меня с лёгкой усмешкой, потом медленно подняла руку над своей головой и пальцами нарисовала в воздухе нимб.

— Я сама ангел, — произнесла она с притворной святостью, голос дрожал от сдерживаемого смеха. — Полное собрание добродетелей. Терпение, милосердие, всепрощение.

Тимур

Я стою под душем в ординаторской, вода хлещет по лицу, смывая остатки пота после этой долбаной операции. Три часа в перчатках, с зажимом в руке, и пациент всё равно на грани. Вытащил, сука, но нервы — в хлам. Эх, сейчас бы сюда Арину, да расслабиться.

Вот только, не операция меня заставляет трястись. А Ольга Светлова. Я, заведующий отделением, кандидат наук, член всего, чего можно, стою здесь и чувствую, как коленки трясутся, будто я пацан на первом свидании.

Выхожу из душа, вытираюсь полотенцем. Смотрю в зеркало: морщины у глаз, седина в висках пробивается, но тело ещё ничего — спортзал не зря. 39 лет, Тим. Не пацан, а мужик. Должен взять себя в руки. Но внутри — комок. Сердце стучит, ладони потные. Что она скажет? "Привет, Тим, давно не виделись. Как ты посмел прикоснуться к моей дочери?" Пиздец. Влип.

Одеваюсь: брюки, рубашка, халат скинул в корзину. Звоню Арине хочу услышать ее голос. Она отвечает, тоже нервничает.

Беру в ближайшем магазине бутылку вина — хорошего, французского, не ту кислятину, которую мы пили в школе. И цветы. Розы. Для Ольги. Не с пустыми же руками идти к бедующей теще.

Улыбаюсь как дурак и это видит водитель такси.

Через час уже у дома. Выхожу. Руки чуть дрожат, когда нажимаю кнопку лифта. Двери открываются — и я слышу голоса из квартиры. Ольга уже там. С Ариной. Глубокий вдох. Выдох. Иду вперёд. Как на операцию: один неверный разрез — и всё к чертям. Но отступать некуда. Я — мужик. Мужик.

Арина

У меня внутри творится просто какой-то кошмар. Я не могу описать то, что я чувствую, это не поддаётся объяснению. Мне плохо.

Мама собирает на кухне торт. Почти готов. Я ей, конечно, помогала, пыталась, но когда в неочередной раз из-за дрожащих рук у меня поломался корж, меня с кухни выгнали.

— Аришка, иди посиди, отдохни, — сказала мама, отнимая у меня нож и мягко, но настойчиво выпроваживая в гостиную. — Ты вся на нервах, как кошка перед грозой. Что с тобой? День рождения же, радоваться надо.

Я кивнула, выдавила улыбку и ушла, прижимаясь спиной к стене коридора, чтобы не упасть. Ноги ватные, сердце колотится так, будто вот-вот выскочит из груди. Села на диван, поджала колени к подбородку, обхватила руками. В голове — вихрь: мама здесь, а он... он сейчас придёт. И всё рухнет.

Господи, как я до этого докатилась? Двадцать четыре года — и такая каша в жизни.

Смотрю на часы: половина второго. Он должен быть с минуты на минуту. В животе — холодный ком, тошнит от нервов. Хочу написать ему: "Не приходи. Уйди. Давай потом". Но не пишу. Потому что знаю: он не уйдёт. Он хочет этого. Хочет познакомиться с ней, хочет, чтобы всё было "нормально". Нормально! Ха. Как будто в нашей истории есть хоть что-то нормальное.

Мама выходит из кухни, вытирая руки фартуком. Смотрит на меня — глаза тёплые, но с той самой материнской проницательностью, от которой ничего не спрячешь.

— Ариш, ну что ты такая бледная? — подходит, садится рядом, гладит по волосам. — Из-за парня этого нервничаешь? Думаешь, я его сразу на допрос потащу?

Я киваю, всё ещё не в силах поднять глаза. Горло сжимается, будто там застрял ком из вины, страха и чего-то ещё, чему я не знаю названия.

— Ему не нравится, когда его парнем называют, — шепчу я, почти неслышно.

Мама смеётся — тихо, тепло, как всегда смеялась, когда я в детстве рассказывала какую-нибудь глупость.

— Это ещё почему? — спрашивает она, продолжая гладить меня по волосам. Пальцы у неё тёплые, знакомые, родные. — Что, уже «мужчина», «мой мужчина», «мой будущий муж»?

Последнее слово она произносит с лёгкой иронией, но я чувствую, как внутри всё холодеет ещё сильнее. Она шутит. А я сейчас умру.

Сглатываю. Слёзы уже стоят в глазах, но я моргаю быстро-быстро, чтобы не пролились.

— Просто… — голос дрожит, прерывается. — Просто он… не мальчик. Ему тридцать девять.

Мама замолкает. Рука на моих волосах замирает.

— Тридцать девять, — повторяет медленно. — Всего на год младше меня. Ты в курсе, что когда ему будет шестьдесят, тебе всего сорок пять.

Я закатила глаза, да так что стало больно.

— Да мам. Я умею считать.

— Был женат? Дети есть?

Я глубоко вдохнула.

— Нет. Ни детей, ни жены.

И тут замок входной двери щелкает, а сердце пропускает удар.

— Ну что? Посмотрим на твоего старичка? Как я выгляжу?

Я не знаю, сколько они вот так стоят и смотрят друг на друга. Я даже пискнуть боюсь. Мама не двигается, Тимур тоже. Время растягивается, как в кошмарном сне, где всё замедляется, а сердце стучит так громко, что кажется, они оба его слышат. Я сижу на диване, вжавшись в подушки, и чувствую себя маленькой девочкой, которая вот-вот увидит, как рушится её мир.

Дверь всё ещё приоткрыта за спиной у Тимура — он стоит на пороге, с букетом роз в одной руке и бутылкой вина в другой. Лицо у него такое, будто он только что вышел из операционной после многочасовой битвы. Усталое, но собранное.

Мама стоит посреди гостиной, ее руки замерли в воздухе, будто она собиралась поправить волосы или что-то ещё. Лицо... Боже, её лицо. Сначала оно было просто удивлённым — брови чуть приподняты, губы приоткрыты. Но потом... потом в глазах мелькнуло узнавание. Она моргает раз, другой, и я вижу, как цвет сходит с её щёк. Она бледнеет, и это пугает меня сильнее всего.

— Тим? — шепчет она наконец, голос еле слышный, дрожащий.

Он кивает — медленно, не отрывая взгляда. Уголок рта дёргается.

— Светик, — отвечает он тихо, и это слово — "Светик" — бьёт меня под дых. Он называл ее так?

Они всё ещё не двигаются. Только смотрят. Секунды тянутся, и я думаю: ну же, скажите что-нибудь. Обнимитесь. Посмейтесь. Что угодно, только не эта тишина, от которой у меня мурашки по спине.

Наконец Тимур делает шаг вперёд, закрывает дверь за собой. Протягивает букет маме.

— Привет, Оля, — говорит он уже громче, голос ровный, — Давно не виделись.

Мама берёт букет — автоматически, как будто руки сами потянулись. Прижимает к груди.

— Ты... — начинает она, запинается. Голос срывается. — Как ты мог?

Он пожимает плечами.

— Влюбился.

Я вижу как маму начинает буквально потряхивать.

— Влюбился? Каверин сука, ты ей в отцы годишься.

Тимур морщится, разувается и проходит на кухню, ставит бутылку на стол.

— Фу, Оль. Хватит с меня этой брехни про отца. Наслушался благодаря тебе, спасибо.

Мама резко поворачивается к нему всем телом,

— Ты о чем?

Я вскочила с дивана, как подброшенная пружиной, и встала между ними, раскинув руки в стороны, будто могла физически остановить эту надвигающуюся бурю.