— Блядь, ты горишь, — рычит он, глаза сузились. — Какого хрена приперлась?

Я пытаюсь отстраниться, но он не отпускает

— Нормально всё, — бормочу, хотя знаю, что вру. Еще утром почувствовала что то не так, но решила что просто усталость. — Просто не выспалась. И холодно дома было…

Он фыркает, убирает руку с лба, но только для того, чтобы взять меня за подбородок и повернуть лицо к свету лампы. Осматривает, как пациентку: глаза, щёки, горло.

— Температура под сорок, не меньше. Горло красное. И глаза стеклянные. Ты что, решила геройствовать? Или просто тупая?

— Тимур Рашидович… — начинаю я, но голос срывается в кашель. Сухой, надрывный. Я отворачиваюсь, прикрываю рот локтем. Приехали.

Он отпускает меня наконец, отходит к столу, открывает ящик. Достаёт термометр.

— Садись, — кивает на стул, где только что сам сидел. — Рот открой.

Я сажусь, послушно, как ребёнок. Он вставляет термометр под язык, ждёт сигнала. Я сижу, глядя в пол, чувствуя, как жар волнами накатывает на лицо.

Пищит. Он смотрит на дисплей и матерится тихо, но выразительно.

— Тридцать девять и восемь. Пиздец. Вставай.

— Куда? — я пытаюсь встать, но ноги подкашиваются.

Он ловит меня за локоть, притягивает к себе. Теперь я почти прижимаюсь к его груди — чувствую, как он дышит ровно, спокойно, в отличие от меня.

— Домой тебя отвезу. И никаких возражений. Сейчас скажу Лере, чтобы тебя с дежурств сняла на неделю.

— Не надо меня ни куда вести, я сама доберусь.

Он замирает. Смотрит на меня сверху вниз. В глазах что-то мелькает — то ли злость, то ли беспокойство,

— Ты поедешь ко мне. Сама говоришь у тебя холодно.

— Ни за что. Вы с ума сошли? — вырывается у меня, и голос срывается в хрип. Я буквально задыхаюсь от возмущения.

Он не отпускает локоть. Наоборот, пальцы сжимаются чуть сильнее — не больно, но твердо, чтобы я не вырвалась.

— Арина, — говорит низко, почти рычит. — Ты горишь, еле на ногах стоишь, а ещё споришь. Хочешь дома одна валяться в холодной квартире, пока температура до сорока двух не дойдёт? Или пока в обморок не грохнешься в метро?

Я пытаюсь отстраниться, но сил нет — тело предаёт, ноги ватные. Голова кружится, и я невольно опираюсь на его руку.

— Я взрослая, — шепчу упрямо, хотя знаю, что звучу как ребёнок. — Сама справлюсь. Аптека, чай с малиной, одеяло…

Он фыркает — коротко, раздражённо.

— Чай с малиной. Слышал. В твоём случае нужен нормальный антибиотик, жаропонижающее и кто-то, кто проконтролирует, чтобы ты не умерла от обезвоживания. У меня дома тепло, еда есть, диван широкий. И я врач, если ты забыла и вообще, меня там почти не будет.

Я поднимаю глаза.

— Тимур Рашидович. Это… неуместно. Вы мой начальник. И… — я запинаюсь, потому что чуть не сказала "и мой отец", но проглатываю слова. — И я не хочу быть вам обязанной.

Он молчит секунду. Потом отпускает локоть, но только чтобы взять меня за плечи — обеими руками, аккуратно, но крепко.

— Ты уже обязана, — говорит тихо. — Потому что если через неделю не выйдешь на смену в нормальном состоянии, я тебя лично из ординатуры выгоню. За халатность по отношению к своему здоровью. Поняла?

Я моргаю. Это шантаж?

— Вы не имеете права…

— Имею, — перебивает он. — Я твой куратор. И если ординатор приходит на работу с температурой под сорок — это моя ответственность тоже. Так что выбирай: или едешь ко мне и лечишься нормально, или я вызываю "скорую" прямо сейчас и кладу тебя в инфекционку на месяц. Там точно тепло будет. Будь уверена, я смогу это сделать.

Смотрю на него и понимаю, он не шутит. Глаза серьёзные, челюсть сжата.

— На один день.

— Пока не буду уверен, что ты в порядке.

— Один день — повторяю.

Тимур

Впервые за много лет я хочу поехать домой. А все потому что знаю, там она. Но также понимаю, что придти, это значит напугать ее, а мне этого не нужно. Лучше так, чем явиться к ней с порога, увидеть страх в её больших карих глазах и понять, что снова всё испортил. Только-только, начал к ней находить подход.

Я велел медсестре заходить к ней дважды в день — проверять температуру, приносить еду, антибиотики и всё такое.

А теперь сижу в кабинете, заполняю эти чёртовы бумаги — отчёты по операциям, служебки на закупку стентов, протоколы конференций. Рука пишет автоматически, а мысли всё равно там, в моей квартире.

Интересно, как она? Температура спала? Ест ли? Не пытается ли встать и убраться, упрямая девчонка?

Я представляю её на моём диване — в моей футболке (велел медсестре дать, чтобы ей было удобно), волосы разметались по подушке, щёки ещё розовые от жара.

Чёрт, Тимур, соберись.

Но эти мысли лезут сами: её тело в тот день в туалете кофейни, гладкая кожа, как она вздрагивала от моих прикосновений.

Дверь кабинета открывается без стука. Я не поднимаю глаз — знаю, кто это.

Лера подходит к столу и буквально рычит:

— Была у Арины вчера вечером, а её нет дома. Ты куда девчонку дел, изверг?

Я продолжаю писать, не отрываясь от бумаг.

— Я же сказал, она на больничном.

— Я знаю, что на больничном. Где?

Вздыхаю, откладываю ручку. Поднимаю глаза. Лера стоит, скрестив руки на груди.

— У меня дома.

Глаза женщины округляются, и она краснеет ещё сильнее от злости. Челюсть сжимает так, что кажется вот вот услышу как скрипят зубы.

— Чего? Каверин, ты...

— Не начинай, — перебиваю спокойно, откидываясь на спинку кресла. — У неё в квартире холод собачий. А я, если ты не заметила, туда даже не ездил последние три дня.

Лера молчит секунду, переваривая. Потом подходит ближе, упирается руками в стол, наклоняется ко мне. Глаза в глаза.

— Объясни мне, Тимур, ты чего творишь?

— О чём ты? — спрашиваю ровно, хотя знаю, о чём. Она всегда читает меня, как открытую книгу.

— О ней. Она же ребёнок ещё, Тим! Двадцать три года, смотрит на тебя, как на бога. А ты... ты её используешь?

Внутри разгорается раздражение.

— Вот значит какого ты обо мне мнения? Я по твоему кто? Ебарь-террорист, который трахает все что движется?

Лера выпрямляется, качает головой. В глазах — смесь злости и... не пойму.

— Ты меня за дуру держишь? Я видела, как ты на неё смотришь. В операционной, в коридоре. Как на неё одну, а не на других. Ты её хочешь, Тим. И это... это неправильно. Она твоя ординаторша. Подчинённая. А если узнают? Скандал, увольнение, всё к чертям.

Я молчу. Она права, чёрт возьми. Но...

— Не тронь её, Тимур, — говорит она тише, почти умоляюще. — Пожалуйста. Она хорошая девчонка. Не порти ей жизнь.

— Ты себя слышишь? — вскакиваю с места, сил слушать этот бред уже нет. Стул отъезжает назад с громким скрипом. — Ты мне тут морали читаешь, как будто я маньяк какой-то! Я её в дом взял, чтобы она не сдохла в своей ледяной конуре, а ты уже рисуешь мне картину, где я её насилую на кухонном столе!

Лера не отступает ни на шаг. Стоит, уперев руки в бока, глаза сверкают.

— А ты сам себя слышишь? «Не сдохла». Ты мог её в стационар положить, в инфекционку, в любую палату! Но нет, ты её к себе увёз. В свою квартиру. Где никто не мешает. Где ты можешь заходить когда угодно.

Я делаю шаг к ней, слишком близко. Она не отводит взгляд.

— И что? — цежу сквозь зубы. — Думаешь, я три дня в больнице спал на этом долбаном диване, чтобы потом ночью к ней в постель залезть? Я даже не захожу, Лер. Медсестра отчитывается. Ты серьёзно считаешь меня способным на такое?

Она молчит секунду. Губы сжимаются в тонкую линию. Потом тихо, почти шёпотом:

— Я не знаю, Тимур. Я уже не знаю, на что ты способен. Потому что смотришь ты на неё будто сожрать хочешь. И это пугает до чертиков.

— Ты ревнуешь, — говорю спокойно, хотя внутри буря. — А вот этого мне Лер совсем не нужно.