Теперь ничего между нами.

Он целует там — нежно, языком, круговыми движениями. Я задыхаюсь, руки тянутся к его волосам, запутываются, тянут ближе. Он углубляется, лижет, сосёт, и мир сужается до этого ощущения — жара, пульсации, волн удовольствия, которые накатывают одна за другой.

Я кончаю быстро — слишком напряжённый день, слишком много эмоций. Тело выгибается дугой, стон вырывается сам. Волны прокатываются, оставляя слабость и блаженство.

Тимур поднимается выше — целует живот, грудь через футболку, шею. Наконец губы. Он прижимается всем телом, я чувствую, как он твёрдый, готовый.

— Чего ждешь?

— Да спрашивай уже, упрямая. Вижу же, покоя не дает тебе это.

Он ложиться рядом и запрокидывает руки за голову.

Я вскакиваю и сажусь.

— Кто он? Где живет? Ты с ним до сих пор общаешься?

Тимур вдруг становится серьезным и смотрит мне в глаза.

— Иванов Иван Иванович.

— Что?

— В свое оправдание скажу, что очень хотел тебе все рассказать, но твоя мама запретила, это была не моя тайна и не мне ее раскрывать.

— Он... он был тут. Вы... с ним до сих пор друзья?

Он кивнул.

— Но я не знал, что твоя мама... что решила тебя оставить. Она аборт сделать хотела. Потом я уехал и...

— И как тебе живется?

Я сама не ожидала, что спрошу именно это. Голос вышел хриплым, почти чужим. Вопрос прозвучал так, будто я спрашивала не о прошлом, а о том, что происходит прямо сейчас, в этой комнате, между нами. О том, как он может спокойно дышать, зная всё это.

— Нормально. — он пожал плечами как ни в чем не бывало.

— Он знает?

— Нет. Говорю же Ольга запретила говорить. Двадцать четыре года прошло, я забыл уже.

— И что теперь? — спросила я почти шёпотом. — Теперь, когда я знаю… что ты собираешься делать?

Тимур молчал долго. Потом медленно протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

— Ничего, — сказал он тихо. — Я не собираюсь ничего делать. Это твоя жизнь, Арина. Твоя мама. Твой… отец. Если когда-нибудь захочешь его увидеть — скажешь. Я устрою. Если захочешь, чтобы он никогда не знал — я буду молчать до конца жизни. А если захочешь просто забыть… я буду рядом. Каждый день. И напоминать тебе, что ты не ошибка. Никогда не была.

— Ты его тогда прогнал?

Он усмехнулся.

— Ага. И... чуть чуть по морде дал.

Я невольно улыбнулась — сквозь слёзы, криво, но искренне.

— Сильно?

Он пожал плечами, но в глазах мелькнула та самая мальчишеская искра, которую я иногда ловила в операционной, когда он делал что-то невероятно сложное и знал, что справился. Тимур привстал и притянул меня к себе.

— За что хоть?

— Спешу тебе сообщить, что Ден — не очень хороший человек. И если когда-нибудь решишься ему рассказать, не жди от него великих поступков и отцовской любви. Любить он не умеет. Только трахать всё, что движется.

Я вздохнула. Громко. Так, что в тишине комнаты это прозвучало почти как всхлип.

— Арина?

— М?

— Не уверен, что время подходящее, но…

Я опустила взгляд — и увидела, как его член стоит, твёрдый, напряжённый, слегка подрагивая, будто подмигивал мне в полумраке: «Эй, привет, я тут, не забудь про меня».

Щёки вспыхнули мгновенно.

Тимур поймал мой взгляд и тихо, с лёгкой хрипотцой в голосе, хмыкнул.

— Прости, — сказал он, но в тоне не было ни капли настоящего сожаления. — Иногда тело живёт своей жизнью. Особенно когда ты так близко.

Я прикусила нижнюю губу, чувствуя, как жар разливается по шее и ниже. Стыдно? Да. Но в то же время… правильно. Живое. Настоящее.

— Ты невыносим, — пробормотала я, но голос вышел мягче, чем я ожидала.

Он усмехнулся.

— Знаю. Но ты всё равно меня терпишь.

Я посмотрела ему в глаза. Долго. В них было всё: усталость после разговора, вина за прошлое, нежность — и вот этот неприкрытый, честный голод. Без игр, без масок.

— Арина, — сказал он тише, почти шёпотом. — Если тебе сейчас не до этого… просто скажи. Я переживу. Правда.

Но его рука уже скользнула мне на затылок, пальцы нежно, но уверенно запутались в волосах. Не заставляя — просто напоминая: я здесь. И никуда не денусь.

Я молчала пару секунд.

Потом медленно наклонилась и поцеловала его. Он ответил сразу: губы раскрылись, язык нашёл мой, и поцелуй стал глубже, медленнее, тяжелее. Как будто вся тяжесть вечера выливалась в это одно прикосновение.

Я отстранилась первой — всего на пару сантиметров, чтобы прошептать прямо в его губы:

— Не переживёшь.

Его зрачки расширились. Уголок рта дрогнул в той самой опасной улыбке.

— Это да или нет, малыш?

Я не ответила словами.

Просто опустилась ниже, чувствуя, как его дыхание становится рваным с каждым моим движением. Когда мои губы коснулись живота, он тихо выдохнул моё имя — почти стон.

А потом я взяла его в рот.

Тимур

Я стою в ординаторской, опираясь на стол, и смотрю на эту банду: Маша, Дима, Артём, Селивёрстов и, конечно, Арина. Она сидит в углу, как всегда, с планшетом в руках. Уже не трясётся, не краснеет при каждом моём взгляде, не боится, что кто-то заметит, как мы переглядываемся. Прошло две недели как мы все рассказали Ольге — после всех этих разборок, слёз и, чёрт возьми, облегчения — малышка стала спокойнее. Как будто сбросила с плеч тонну груза. Теперь смотрит на меня открыто, с лёгкой улыбкой в уголках губ, и я чувствую, как внутри теплеет. Моя девочка.

— Ладно, бездельники, — говорю я, хлопнув ладонью по столу, чтобы привлечь внимание. — Сегодня не расслабляемся. Маша, ты на эндоваскулярной — ассистируешь мне на стентировании аорты. Не забудь проверить катетеры, вчера Селивёрстов опять что-то напутал. Дима, берёшь обход в послеоперационной. Артём, ты в приёмном — сортируй поступающих, если что сложное, сразу звони. Светлова... — я поворачиваюсь к ней, задерживая взгляд на секунду дольше, чем нужно. — Ты с Селивёрстовым, очень сложное дело. Истории болезней.

Они как один вместе застонали.

— Сопли подобрали, вы неделю со мной таскаетесь, уступите место другим.

Они кивают, переглядываются — привыкли уже к моему тону, знают, что я не шучу.

— Всё, расходимся, — командую, выпрямляясь. — Не терять времени.

Они встают, собирают вещи, выходят по одному. Арина проходит мимо меня последней, её плечо чуть касается моего — нарочно, знаю. Я еле сдерживаюсь, чтобы не схватить её за талию прямо здесь.

Выхожу в коридор, направляюсь к себе. Больница гудит: медсёстры снуют с капельницами, пациенты шаркают в тапочках, где-то пикает монитор. Обычный день. Но внутри у меня спокойно — впервые за эти недели.

И тут в коридоре — Лера. Стоит у стены, скрестив руки на груди, смотрит прямо на меня. Глаза зелёные, как всегда, но сегодня в них не та игривость, что раньше. Что-то серьёзное. Она отталкивается от стены, подходит ближе, каблуки стучат по линолеуму.

— Тимур, — говорит тихо, но твёрдо. — Нам надо поговорить.

Я останавливаюсь, смотрю на неё.

— Что-то срочное? — спрашиваю, кивая в сторону своего кабинета. — Заходи.

Она кивает, идёт за мной.

— Что случилось, Лер? — спрашиваю, откидываясь в кресле. В голове уже крутятся варианты: проблемы на работе, пациент какой-то, или... чёрт, надеюсь, не про нас с Ариной.

— Я беременна, Тим.

Секунда тишины. А потом я не выдерживаю — смеюсь. Громко, от души, запрокидывая голову. Смех вырывается сам, как будто кто-то внутри нажал на кнопку «сброс напряжения».

— Охренеть, Лер, — говорю сквозь смех, вытирая уголок глаза. — Поздравляю, чёрт возьми! Кто счастливый папаша? Тот инженер из Питера, который тебе мозги пудрил полгода? Или новый анестезиолог? Вы вроде не плохо поладили.

Я поднимаюсь, обхожу стол, хочу её обнять — по-дружески, искренне. Она же мне не чужая, сколько лет вместе, сколько ночей, сколько операций плечом к плечу.