— Понимаю.

— Понимаешь, что я должен сейчас написать на тебя докладную, и ты вылетишь из ординатуры в тот же день?

— Да.

— Тогда какого хуя ты это сделала?!

Она встаёт.

Теперь мы почти вплотную.

Она ниже меня на голову, но смотрит прямо.

— Потому что если бы я ждала, пока вы все прибежите, она бы умерла. А я не хотела, чтобы ещё одна девчонка моего возраста умерла у меня на глазах. Вот и всё. Я была уверена что справлюсь.

Я молчу.

Дышу тяжело, как после марафона.

Она продолжает тише:

— Орите, пишите, выгоняйте. Делайте что хотите. Я бы сделала то же самое ещё раз.

Я хватаю её за запястья, поднимаю.

— Ты хоть понимаешь, какие у тебя руки? — говорю хрипло. — Золотые, мать твою, руки.

Она моргает.

Впервые за всё время в глазах что-то дрогнуло.

Я отпускаю её.

Отхожу к окну.

Смотрю в темноту.

— Завтра в восемь ко мне в кабинет. Будем писать объяснительную. И ещё…

Я поворачиваюсь.

— Если ещё раз полезешь в операционную без моего приказа, я тебя лично удавлю. Поняла?

Она кивает.

— Поняла.

— А теперь вали спать. И… Светлова.

Она уже у двери.

— Да?

— Хорошая работа.

Арина

Меня колотит. Не как на морозе — в больнице-то душно, будто кондиционеры сговорились и работают исключительно на обогрев, заботясь, чтобы пациенты не окоченели до выписки. Трясёт меня от того самого адреналинового спада, который в учебниках описан чинно и благостно: «тремор, тахикардия, слабость в ногах, эмоциональная нестабильность».

На практике это выглядит так: колени предательски подгибаются, ладони ледяные, будто я только что лепила снеговика в Антарктиде, а сердце стучит так, словно решило сбежать от меня первым классом — с багажом и булкой в зубах.

Иду в приёмное отделение. Не домой, не спать — туда. Потому что дежурство ещё моё, а после такой ночи спокойный финал — это как единорог: красиво звучит, но в реальности не встречается. Ноги механически переступают, хотя душа отчаянно требует рухнуть в ближайшей подсобке и устроить там концерт для подушки в жанре «вопли отчаяния».

Коридор — бесконечный, белый, с таким тусклым ночным освещением, что кажется, будто лампы устали жить и теперь просто имитируют работу. Вокруг ни души. Только где-то вдали скрипит тележка — видимо, везёт запас адреналина для таких же страдальцев, как и я.

В четыре часа ночи глаза у меня слипались. Веки будто налились свинцом, а каждый шаг отдавался гулом в висках. Я прислонилась к холодной стене коридора — хоть какой-то якорь в этом море усталости.

«Пять минут, — подумала я, прикрывая глаза. — Всего пять минут. Потом снова в бой».

Опустилась на жёсткую кушетку в ординаторской, даже не сняв халат. Сон навалился мгновенно — не как отдых, а как обморочная тьма. Сквозь неё доносились приглушённые голоса, звон посуды в буфете, далёкий сигнал аппарата…

Проснулась от того, что кто-то тронул за плечо. Резко вскинула голову — перед глазами расплывались пятна.

Каверин.

Он стоял надо мной, в расстёгнутом халате, под которым виднелась та же чёрная футболка, что и днём. Волосы чуть влажные — видимо, только из душа. В руках держал картонный стаканчик с кофе, от которого шёл пар.

Я моргнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Горло пересохло, во рту вкус металла и усталости.

— Тимур Рашидович… — прохрипела я, выпрямляясь. Спина затекла, шея хрустнула. — Сколько… сколько времени?

Он поставил стаканчик на стол рядом, сел на край кушетки — не близко, но и не далеко. Достаточно, чтобы я почувствовала запах его одеколона. Хотя нам пользоваться туалетной водой запрещено.

— Семь сорок пять, — сказал тихо. — Ты проспала. Дежурство закончилось в семь. Я тебя прикрыл — но только на первый раз. Пациентка твоя стабильна, кстати. Давление держит, сатурация девяносто восемь.

Я потерла глаза ладонями.

— Спасибо. Я только на пять минут присела… Не думала, что так вырубит.

Он кивнул, отхлебнул из своего стаканчика.

— Пей. Тройной, без сахара. Ты же так любишь?

Я замерла с стаканчиком в руках. Сердце сделало лишний удар, но я сделала глоток. Горячо, горько — в самый раз.

— Я… не знала, что вы замечаете такие мелочи.

Он усмехнулся уголком рта — впервые за всё время я увидела у него что-то похожее на улыбку. Не злую, не насмешливую. Просто… человеческую.

— Я много чего замечаю, Светлова. Особенно когда ординатор в одиночку грудную клетку вскрывает и шьёт лучше, чем некоторые хирурги с десятилетним стажем.

Я опустила глаза в кофе. Щёки горели. То ли от похвалы, то ли от того, что он сидел так близко.

— Вы же хотели меня удавить, — напомнила, улыбаясь.

— Хотел, — признался он без улыбки. — И до сих пор хочу. Ты меня до инфаркта доведёшь своими выходками. Но… — он помолчал, глядя в окно, где уже светало. — Но руки у тебя правда золотые. И нервы стальные. В твоём возрасте я бы обосрался.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня и мне почему то стало не по себе.

— Пусть это останется между нами, с остальными уже поговорил. Но если ещё раз... выгоню. Поняла?

— Поняла. Спасибо.

Он встал, протянул руку — помочь подняться. Я взяла. Ладонь у него тёплая, сильная, приятная. На секунду задержал мою руку дольше, чем нужно. Пальцы сжали чуть сильнее.

— Иди домой, Арин, — сказал, впервые назвав меня по имени. — Поспи нормально. Завтра в восемь — обход, потом операционная.

Он направился к выходу, но потом остановился:

— Ты на машине?

Отрицательно покачала головой.

— Собирайся, отвезу.

— Спасибо, но на метро будет быстрее. Утром в Москве с пробками полдня ехать придётся. А так — двадцать минут, и я дома.

Он скептически приподнял бровь:

— Двадцать минут? Ты давно в метро утром ездила? Сейчас час пик, люди друг на друге стоят.

— Зато предсказуемо, — рассмеялась я. — Знаю все хитрые способы протиснуться к вагону. А с пробками — это лотерея: то пять километров за час, то вдруг разгонишься. Нет уж, спасибо, я своим ходом.

Он вздохнул, но в глазах мелькнула улыбка:

— Хитрые способы, говоришь… — Он слегка наклонил голову, прищурившись. — А ты, я смотрю, уже во всём разобралась. Откуда знаешь-то? На сколько помню ты из Тундры.

Я фыркнула, собирая рюкзак.

— Из тундры? Смешно. Но у нас там тоже транспорт есть, вам ли не знать. А в Москве я уже третий месяц. Приезжала пару раз на конференцию ещё в универе, потом на собеседование. Плюс интернет в помощь: «как выжить в московском метро в час пик». Там целые туториалы.

Он хмыкнул, скрестил руки на груди. Халат слегка распахнулся, и я невольно скользнула взглядом по футболке, быстро отвела глаза. Не смотри, Арина. Не смотри.

— Туториалы, значит. А я думал, вы там на оленях до работы добираетесь.

— На оленях только до аэропорта, — парировала, не удержавшись от улыбки. — Дальше уже самолёты и метро. Цивилизация, Тимур Рашидович.

Он рассмеялся — коротко, низко, но по-настоящему. От этого звука у меня внутри всё сжалось. Я никогда не слышала, чтобы он так смеялся. В операционной — рык, в ординаторской — команды, в коридоре — молчание. А тут… просто смех.

— Ладно, упрямая. До завтра.

— До завтра Тимур Рашидович.

Сижу в ординаторской, уткнувшись в телефон, будто там сейчас покажут финал сериала всей моей жизни. На самом деле просто скроллю ленту, где все счастливо жрут авокадо-тосты и путешествуют по Бали, а я тут, в белом халате, с кругами под глазами и вкусом больничного кофе во рту уже третий час подряд.

Все уже в сборе: Маша жуёт йогурт, Дима листает что-то на планшете, Артём, как всегда, сидит развалясь и рассказывает какую-то байку про вчерашнюю вечеринку в «Симачёве». Я стараюсь не слушать — после того дежурства, когда он звал меня с собой, а Каверин всё обломал, я к нему отношусь… ну, скажем, настороженно.