Она разворачивается и уходит, каблуки стучат, как выстрелы.

А я остаюсь стоять, смотрю, как Арина снова смеётся Артёму, и понимаю: ну уж нет, из кожи вылезу, но Арина будет моей.

Комната отдыха ординаторов. Смена официально закончилась, но все ещё сидят, кто с йогуртом, кто с бутербродом, кто просто валяется на диване, как выброшенная на берег рыба. Пахнет кофе, потом и обезболивающим гелем. Обычный вечер.

Я захожу, бросаю на стол папку с завтрашними операциями.

Кратко, по-военному:

— Маш, завтра первая у меня, будешь ассистировать первым номером. Не проспи.

— Артём, ты второй, держишь крючки и молчишь, если не спрашивают.

— Дим, готовься к эверсионной каротидной, я тебе дам самостоятельный этап.

— Светлова, ты со мной на бедренно-подколенном шунтировании, потом в гибридку на стентирование подвздошных. Вопросы?

Тишина. Все кивают, как примерные дети. Арина сидит в углу, ноги под себя поджала, волосы в хвосте, на щеках ещё следы от маски. Смотрит в пол.

Поворачиваюсь к двери. Пора домой, душ, виски, спать.

И тут слышу Артёма, голос довольный, как у кота, который сметану нашёл:

— Арин, пойдём сегодня в бар? Мы с Маринкой из травмы идём в «Пивотеку» на Тверской, потом, может, в «Симачёв». Не надолго.

Арина поднимает глаза. Улыбается.

— Пойдём, — отвечает тихо, но я слышу каждое слово. — Давно не расслаблялась.

Сердце у меня делает какой-то неприятный кульбит. Представляю её в коротком платье, с распущенными волосами, как она танцует под этот долбаный хаус, как к ней подкатывают всякие… и Артём, сука, рядом.

Не думая, поворачиваюсь.

— Отбой бар, говорю спокойно, но все сразу затыкаются. Светлова сегодня на дежурстве.

Тишина. Потом Артём встаёт, брови кверху:

— Э, Тимур Рашидович, дежурит же Диман сегодня. У нас график висит, чёрным по белому.

Дима, который уже рот открыл от радости, что свободен, теперь смотрит на меня круглыми глазами.

Я даже не моргнул:

— Передумал. Дежурит Светлова.

Арина медленно поднимается. Глаза чёрные, огромные.

— Но…

— Без «Но». Двадцать четыре часа, приёмное, плюс отделение. Всё как у людей. Вопросы?

Она открывает рот. Закрывает. Сглатывает.

— Нет вопросов, Тимур Рашидович.

Артём ещё пытается что-то вякнуть, но я одним взглядом заставляю его сесть обратно. Маша давит смешок в кулак. Дима просто счастлив, что пронесло.

Я выхожу в коридор, закрываю за собой дверь.

И только там, у стены, выдыхаю.

Да, я мудак.

Да, я использую служебное положение.

Да, мне похер.

Потому что мысль о том, что она будет напиваться с Артёмом, а потом, может, уедет к нему, или к кому-то ещё, хуже любой аневризмы с разрывом.

Пусть лучше всю ночь по больнице бегает.

Под моим контролем.

Рядом.

Где я смогу на неё смотреть.

И никто, сука, не подойдёт ближе чем на три метра

Я иду в свой кабинет, закрываю дверь, наливаю себе виски из тайника и поднимаю стакан за собственное свинство.

За твоё здоровье, Арина.

Сегодня ты моя.

Вот бы дежурство прошло хорошо и спокойно, думаю я, глядя в окно кабинета на чёрное московское небо. Только я это подумал, как будто кто-то там наверху заржал и сказал: «Держи краба, Каверин».

Так и случилось.

В 02:17 приёмное покой взорвался сиренами. Три «скорых» подряд, все с мигалками, все орут, как резаные. Массовое ДТП на МКАДе: фура в лоб легковушке, легковушка в отбойник, ещё две догнали. Семеро пострадавших. Двое в крайне тяжёлом. Один — без шансов, но пока дышит.

Я уже внизу, халат нараспашку, кроссовки не успел переобуть. Арина бежит рядом, волосы растрёпаны, глаза огромные, но руки не дрожат. Молодец, не растерялась.

Первый стол — мужчина лет сорока, открытая черепно-мозговая, перелом бедра, разрыв селезёнки. Давление 70 на 40, сознание ноль.

Второй — девушка, примерно её возраста. Лицо в крови, грудная клетка вмята, парадоксальное дыхание. Рёбра, лёгкое, скорее всего, гемопневмо.

Третий — ребёнок. Лет семь. Без сознания, но дышит сам.

Я даже не думаю. Просто ору:

— Светлова, бери второго! В третью операционную. Вызови Васнецова. Бегом. Бегом.

Она кивает и исчезает вместе с каталкой. Ни слова, ни паники. Только спина прямая.

Я влетаю в операционную номер один. Пациент уже на столе, анестезиолог колет наркоз прямо на ходу.

— Тимур Рашидович, давление падает, 50 на ноль!

— Кровь есть?

— Четыре эритроциты, свежезамороженная плазма, уже гоним!

Разрезаю грудную клетку, захожу в брюшную полость — селезёнка в кашу. Удаляю за двадцать секунд. Кровит печень, трещина. Прошиваю. Бедро потом, сейчас главное — остановить кровотечение.

В голове пусто. Только руки работают.

— Дальше мы сами Тимур, давай в третью — говорит травматолог и кивает на выход.

— Там Васнецов.

Она смотрит на меня круглыми глазами и я выбегаю.

Я врываюсь в третью операционную.

И замираю.

Арина стоит у стола одна, Васнецова нет, только анестезиолог держит маску на лице пациентки и смотрит на меня белугой.

Арина уже в стерильном халате, перчатки в крови по самые запястья.

На столе девушка из аварии. Грудная клетка открыта.

Левая половина в крови, дренаж стоит, но кровища всё равно хлещет.

Арина держит зажим на лёгочной артерии, второй рукой прошивает разрыв лёгкого, нитка в иглодержателе, шов ровный, чёткий, как по учебнику.

Голос у неё спокойный, будто она не в одиночку грудную клетку распахнула, а чай заваривает:

— …вот здесь разрыв верхней доли, сантиметра четыре, ушиб средней доли, кровь пошла из бронха, отсос не успевает… — говорит самой себе.

Я делаю шаг вперёд. Голос вырывается сам, низкий, злой, как рык:

— СВЕТЛОВА, ТЫ ЧТО, СОВСЕМ ОХУЕЛА?!

Она поднимает голову, но руки не дрогнули, продолжает шов.

Только глаза над маской поднимаются ко мне. Чёрные. Спокойные.

— Тимур Рашидович, если сейчас убрать зажим, она утонет в собственной крови за минуту. Васнецова нет. Я не могла ждать.

— Ты ординатор второго года, мать твою! Ты не имела права вскрывать грудную клетку БЕЗ ХИРУРГА! Без разрешения! Ты вообще понимаешь, что ты натворила?!

Анестезиолог втягивает голову в плечи. В операционной повисает тишина, только отсос хлюпает.

Арина заканчивает последний узел, кладёт иглодержатель, отходит на шаг.

Голос ровный, без дрожи:

— Понимаю. Протокол нарушила. Пациентку спасла. Выбирайте, что важнее.

Я смотрю на монитор: давление 90 на 50, сатурация 94, было 60 на ноль, когда её ввозили.

Кровотечение остановлено.

Шов идеальный.

Я сжимаю кулаки так, что перчатки трещат.

— Ты… ты… — слова кончаются.

Только рычу:

— Вон отсюда. Сейчас же. В ординаторскую. Жди меня.

Она снимает перчатки, бросает в контейнер.

Проходит мимо меня, не опуская глаз.

В дверях тихо, почти шёпотом:

— Она будет жить.

И выходит.

Я стою над столом, смотрю на открытую грудную клетку, на ровные швы, которые сделал ординатор второго года, который по всем правилам должен был только крючки держать.

Васнецов влетает через минуту, запыхавшийся:

— Тимур Рашидович, я на КТ был, меня…

— Заткнись. Закрываем вместе.

Мы заканчиваем за двадцать минут. Пациентка уходит в реанимацию стабильная.

Я выхожу в предоперационную, сдираю перчатки, швыряю их в стену.

Иду искать её.

Она сидит в ординаторской на том самом стуле в углу, руки между колен, смотрит в пол.

Когда я вхожу, не поднимает голову.

Закрываю дверь. На ключ.

— Светлова.

Она поднимает глаза. В них ни страха, ни слёз. Только усталость.

Я подхожу вплотную.

Голос дрожит от ярости:

— Ты понимаешь, что если бы она умерла на столе, тебя бы выгнали к чёртовой матери? Без права когда-либо оперировать? Понимаешь?!