— Ты чего творишь, дебил? — голос Тимура Рашидовича появился из ниоткуда. Я даже не видела, когда он подошёл. Схватил мужика за воротник одной рукой — уверенно, без лишних слов — и рывком развернул к себе.

— Тимур Рашидович, пожалуйста, не надо.

Он посмотрел на меня.

— Вали отсюда. И смотри, куда прёшь.

Мужик схватил свой телефон и выскочил, как ошпаренный.

Тимур Рашидович повернулся ко мне. Взгляд скользнул по мокрому пятну.

— Ты в порядке? Обожгло сильно?

— Не знаю, но больно.

— Уборная где? — спросил он девушку за стойкой, и та жестом руки указала направление.

Мы зашли в туалет — маленький, но чистый, с зеркалом во всю стену и раковиной из чёрного камня. Дверь за нами щёлкнула, отрезая шум кофейни.

Я стояла посреди комнаты, всё ещё держа свитер оттянутым от кожи, и чувствовала, как кофе остывает, оставляя липкую дорожку под одеждой. Больно было не так сильно, как сначала — скорее жгло, но терпимо. Гораздо хуже было то, что он здесь. Рядом. В замкнутом пространстве.

Тимур Рашидович запер дверь на ключ — коротко, без лишних движений — и повернулся ко мне.

— Снимай, — сказал спокойно, но тон был такой, что возражать не хотелось.

— Что?

— Свитер. Нужно посмотреть, есть ли ожог.

— Ни за что, — вырвалось у меня. Голос дрогнул. — Я… я без белья.

Он посмотрел на меня секунду — не моргнув, не отводя глаз. Ни удивления, ни насмешки. Просто зафиксировал факт.

— Ну и чего я там не видел? — сказал он ровно, с лёгкой хрипотцой в голосе. — У тебя есть что-то, чего нет у других пациентов? Третья грудь?

Я почувствовала, как щёки вспыхнули ещё сильнее — теперь уже не от ожога. Он сказал это так буднично, как будто обсуждал шов на аорте, но в глазах мелькнуло что-то… другое.

— Я… серьёзно, — пробормотала, опуская взгляд в пол.

— Арина, — он вздохнул, шагнул ближе, но не касаясь. — Я оперирую людей голыми каждый день. Видел всё, что можно и нельзя. И в гораздо худшем состоянии. Здесь вопрос не в стеснении, а в том, чтобы не получить химический ожог от кофе с молоком. Сними, или сниму я. Выбирай.

Я сглотнула. Руки дрожали, когда я медленно снимала пальто, а потом и свитер.

Холодный воздух ударил по мокрой коже, вызвав мурашки по всему телу. Я смотрела строго в потолок, чувствуя, как сердце колотится в ушах.

— Первая степень. Покраснение, лёгкий отёк. Волдырей нет. Промоем холодной водой — и пройдёт за день-два. Пантенол потом.

Он повернулся к раковине, открыл холодную воду, подставил под струю салфетки из диспенсера. Я стояла, обхватив себя руками, пытаясь прикрыться, но это было бесполезно. Кожа горела, но не так сильно, как мой стыд. Его взгляд был профессиональным — таким, каким он смотрит на пациентов в операционной: оценивающим, без эмоций. Но я чувствовала его дыхание, близость, и это сводило с ума.

— Наклонись, — сказал он, не глядя в глаза. — Промоем.

Я послушалась, наклонилась над раковиной. Холодная вода хлестнула по коже, смывая кофе. Больно, но облегчение пришло почти сразу. Он аккуратно, пальцами в перчатках (откуда они взялись?), промокнул кожу, убирая остатки жидкости. Его прикосновения были лёгкими, точными. Ни разу не задержался дольше, чем нужно.

— Всё, — сказал наконец, отходя на шаг. — Одень пальто. Пантенол купим в аптеке напротив.

— Спасибо, — пробормотала, выходя из туалета первой. Кофейня уже забыла про инцидент — люди заказывали латте, болтали, как ни в чем не бывало.

Мы вышли на улицу. Весенний ветер ударил в лицо, остужая щёки. Тимур Рашидович шёл рядом, молча, но не отставал. Я чувствовала его присутствие — как тень, которая всегда на шаг позади.

— Зачем вы здесь? — спросила наконец, когда мы зашли в аптеку. Он уже взял с полки тюбик пантенола, оплатил на кассе.

— Кофе пил. Увидел тебя через витрину. Случайность.

— Случайность? — я усмехнулась, но без злобы. — В Москве, где миллионы людей?

Он пожал плечами, выходя из аптеки.

— Судьба, если хочешь. Или просто ты ходишь туда, где я бываю. Этот район — мой. Живу недалеко.

Я замерла. Его район? Значит, он здесь часто. А я забрела случайно.

— А где живете? — вырвалось у меня, раньше чем успела подумать. Опять.

Он удивленно поднял бровь.

— Хочешь в гости?

— Ннет, — я запнулась, чувствуя, как лицо заливает краска. — Просто... интересно. Вы же говорили, что в больнице практически живёте.

Он усмехнулся — коротко, уголком рта, и в этой усмешке было что-то почти мальчишеское.

— Живу. Но иногда всё-таки домой захожу. Душ принять, вещи постирать, поспать нормально. — Он сделал паузу, глядя на меня внимательно. — Если хочешь — покажу.

Я сглотнула.

— Пожалуй откажусь. Спасибо за пантенол, — сказала быстро, чтобы сменить тему. — Я пойду. Метро недалеко.

— Подожди, — он положил руку мне на предплечье — легко, но я замерла, как будто меня током ударило. — Я отвезу.

— Не надо, правда...

— Арина, — его голос стал ниже, строже. — На улице плюс пять, ты в одном пальто. Ещё пневмонию схватишь — а мне это надо?

Я посмотрела на него. Он стоял близко — слишком близко.

— Тем более, ожог лучше обработать сейчас. В машине будет удобнее.

Я только вошла в отделение, как телефон в кармане халата завибрировал. Вытащила, глянула на экран — SMS от Тимура Рашидовича. "Зайди ко мне в кабинет. Срочно."

Сердце екнуло. Что опять? Я сунула телефон обратно, пытаясь собраться с мыслями. Ночь была кошмарной: всю ночь вертелась в постели, в квартире стоял жуткий холод — батареи еле теплые, ветер свистит в щелях окон. Уснула под утро, на пару часов, и то с перерывами. Голова раскалывается, глаза слипаются, будто песком засыпали. Ну и денек будет. В отделении, кстати, тоже не теплее — экономят на отоплении, что ли?

Иду по коридору, стараясь не шататься от усталости. Дверь в кабинет Каверина приоткрыта. Стучу тихо, вхожу.

Он сидит за столом, просматривает какие-то бумаги. Поднимает глаза — взгляд цепкий, как всегда.

— Запри дверь, — говорит сразу, без приветствий.

— Зачем?

— Посмотрю на ожог твой.

Я колеблюсь секунду, но закрываю дверь на ключ. Щелчок замка отдаётся в голове, как выстрел. Подхожу ближе, но не слишком — останавливаюсь в метре от стола.

Он встает, но потом садится на стул рядом, надевает перчатки из коробки на столе. Пальцем манит к себе — коротко, властно.

— Подходи.

Я делаю шаг, но всё равно держу дистанцию. Он хмыкает, протягивает руку, хватает меня за талию и притягивает ближе — резко, но не больно. Теперь я стою у него между ног, так близко, что чувствую тепло его тела сквозь форму.

— Сегодня в бюстгальтере? — улыбается он, уголком рта, глядя снизу вверх. В глазах — лёгкая насмешка.

Закатываю глаза, так что аж становится больно.

— Я тоже в состоянии контролировать своё здоровье.

— Ага, но у меня получится это лучше, — отвечает он спокойно, и, не дожидаясь, сам поднимает край моей формы. Движение уверенное, профессиональное. Ни чего лишнего, себе не позволяет.

Я замираю, глядя в потолок. Кожа под формой всё ещё красная от вчерашнего, но уже не болит так сильно. Он осматривает внимательно, пальцами в перчатках касается слегка — проверяет отёк, покраснение.

— Всё хорошо. Заживает нормально. Пантенол наноси ещё пару дней.

Я выдыхаю с облегчением, но он не отпускает форму сразу. Замирает. Потом быстро снимает перчатки, бросает их на стол и кладёт руки мне на талию — уже без барьера, кожа к коже. Пальцы тёплые, сильные. Лицо у него задумчивое, взгляд скользит по моей коже.

— Ты горячая, — говорит тихо, почти шепотом, как мысли в слух.

Сердце колотится как сумасшедшее. Это уже не осмотр. Это... это домогательство.

— Тимур Рашидович, я думаю, неуместно...

Резко встаёт, одна рука всё ещё на талии, а другую кладёт мне на лоб.