Вверх — возвращаюсь к груди, ладонью полностью, чувствуя биение сердца: оно стучит быстрее, чем раньше, сильно, как молот. Соски твёрдые под пальцами — я касаюсь одного случайно, и он вздрагивает, едва заметно, но я чувствую.

Господи, Арина, остановись.

Он стоит неподвижно. Только смотрит сверху вниз, глаза почти чёрные теперь. Дыхание его касается моих волос. Рука его наконец двигается — медленно поднимается и ложится мне на талию, поверх свитера, но пальцы сжимают чуть сильнее, чем нужно. Притягивает ближе.

Я чувствую его тепло всем телом. Чувствую, как он напряжён — не только мышцы, но и ниже, под тканью штанов. Это очевидно, невозможно не заметить, когда мы так близко.

— Арина… — голос его низкий, хриплый, почти рык. — Сколько ты выпила в своём номере?

— Бокал вина, — отвечаю тихо, не отрывая ладони от его груди. Голос дрожит, но я не вру. Только один бокал. И он давно выветрился. Всё, что происходит сейчас — это не алкоголь. Это я. И он.

— Один бокал, — повторяет он, словно проверяя. — Значит, ты в своём уме. И всё равно… это делаешь.

Я киваю.

Он подхватывает меня на руки одним движением — легко, уверенно, как будто я ничего не вешу. Я даже не успеваю пискнуть, только обхватываю его шею инстинктивно, прижимаясь ближе к его горячему торсу. Сердце колотится так, что кажется, оно вот-вот вырвется наружу. Он несёт меня к кровати, шаги ровные, дыхание чуть учащённое.

— Ты сама пришла, — бормочет он тихо, но как будто не мне, а себе. Голос хриплый, с ноткой сомнения, как будто он борется с чем-то внутри.

— Да, — шепчу в ответ, не отрывая глаз от его лица. — Сама.

Он целует меня — нежно, медленно, губы касаются моих осторожно, как будто боится сломать.

Я буквально таю, руки сами скользят по его плечам, по спине. Он опускает меня на кровать — мягко, аккуратно, ложится рядом, накрывая своим телом, но не давя весом. Его губы перемещаются ниже — к шее, целует там, где пульс бьётся как сумасшедший, язык скользит по коже, оставляя горячий след. Пальцы гладят по бедру, поднимаются к талии, под свитер, касаются голой кожи живота. Ласкает медленно, кругами, и от этого внутри всё закипает.

Я забываю обо всём.

О маме, о том, кто он на самом деле.

Только он, только его поцелуи, его руки на мне, его дыхание у моего уха. Мир сжимается до этой комнаты, до этой кровати, до его тела, прижатого ко мне. Ничего больше не важно.

Нет я не таю, я горю.

Он раздевает меня не спеша — стягивает свитер через голову, целует плечи, расстёгивает джинсы, спускает их вниз вместе с трусиками. Я не сопротивляюсь, только помогаю, выгибаясь.

Его губы скользят по груди, по животу, ниже. Он устраивается между моих ног, раздвигает их нежно, но настойчиво. Пальцы касаются там, где никто никогда не касался, ласкают мягко, кругами, надавливают.

Я задыхаюсь, стону тихо, цепляюсь за простыню. Его рот присоединяется — язык горячий, умелый, доводит до края. Я извиваюсь, внутри нарастает волна, жар разливается по всему телу. Тимур не останавливается, ускоряет, и я кончаю — резко, с криком, тело выгибается дугой, волна накрывает с головой, оставляя только блаженство и дрожь в ногах.

— Красиво кончаешь сладкая моя.

Он поднимается, целует меня в губы — солёные от моих слёз удовольствия.

Я ещё не отдышалась, когда он снимает с себя штаны — одним движением, вместе с боксерами. Я вижу его — полностью, твёрдого, готового.

Мысли путаются, но я не успеваю ничего подумать, ничего сказать.

Он входит в меня медленно, осторожно, раздвигая, заполняя.

Боль пронзает резко.

Я вскрикиваю, тело напрягается, глаза распахиваются от шока.

Он замирает мгновенно, останавливается на полпути. Смотрит на меня сверху, глаза расширенные, полные удивления и чего-то ещё — шока, вины?

— Ты... девочка?

Тимур

Её тело сжимается вокруг меня, и от этого ощущения у меня в голове взрывы. Блядь, она девственница. Настоящая, нетронутая, и я только что... а ведь почувствовал преграду и это... это было охуенно. Восторг. Чистый, животный восторг. Её глаза — огромные, полные шока, — только добавляют кайфа. Она моя. Полностью.

— Ты... девочка? — вырвалось у меня хрипло, и я еле сдерживаюсь, чтобы не двинуться глубже. Хочу. Очень хочу. Но её лицо — бледное, слёзы в уголках глаз — заставляет остановиться.

Она начинает плакать. Тихо сначала, всхлипывая, потом сильнее — плечи трясутся, губы дрожат. Слёзы текут по щекам, капают на подушку. Я наклоняюсь, целую её в губы — нежно, чтобы успокоить, потом в щёку, в висок.

— Ну, не плачь, моя хорошая, — шепчу, проводя ладонью по её волосам, разглаживая их. — Всё хорошо.

Медленно, очень медленно выхожу из неё — осторожно, чтобы не сделать больнее. Чувствую, как она вздрагивает, но не сопротивляется. Ложусь рядом, притягиваю её к себе, обнимаю крепко. Она всхлипывает в мою грудь, тело ещё дрожит.

— Ещё больно?

Она отрицательно качает головой, но лицо закрывает руками, прячется, как будто стыдится. Я убираю её руки мягко, целую пальцы.

— Нужно было сказать, — бормочу, чувствуя лёгкий укол вины, но восторг всё равно накрывает. — Я бы аккуратнее... медленнее.

Она молчит секунду, потом поднимает голову. Глаза мокрые, но в них что-то меняется — не боль, не стыд. Что-то твёрдое, как решение. И она выдаёт:

— Ты мой отец.

Шарахаюсь от неё — инстинктивно, чуть не свалившись на пол. Сердце ухает, как после удара током.

— Чего, блядь?

В голове — полный пиздец. Это шутка? Она с ума сошла?

Арина садится, подтягивает колени к груди, смотрит на меня огромными глазами.

— Ты мой отец, — повторяет тише, но чётко. — И я только что лишилась с тобой девственности.

Пялюсь на неё секунду, две. А потом... начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громче, не могу остановиться. Смеюсь, как идиот, запрокидывая голову, держась за живот. Это же абсурд. Полный, блядь, абсурд.

Ей двадцать три, сколько мне тогда было? Шестнадцать? Пятнадцать? Да у меня первый секс был в девятнадцать, какой нахрен отец?

Она смотрит на меня, округлив глаза.

— Прости, — давлюсь смехом, еле выговариваю. — Прости, я не могу... ты что? Я твой... — и снова ржу, не могу остановиться. Слёзы от смеха на глазах. — Отец? Серьёзно?

— Тебе смешно? — рычит она, хватая одеяло и прикрываясь им. Глаза сверкают злостью, щёки красные.

Я заставляю себя перестать смеяться — с усилием, вытирая слёзы. Сажусь ровнее, смотрю на неё.

— Ну вообще-то да. Смешно. Кто тебе сказал эту чушь?

— Мама, — выдаёт она, и голос дрожит, но она держится.

Я поднимаю бровь. Мама? Ольга?

— То есть, — продолжает — она не называла имени, просто сказала, что мой отец её одноклассник? Я нашла фото с выпускного... и ну... она сказала, он мечтал стать хирургом, и я просто покопалась... мама сказала у них была любовь, а потом он уехал в Москву.

Я снова смеюсь. Не могу. Это же... классика. Ольга и её драмы. Я откидываюсь на подушку, хохочу, пока не начинает болеть живот.

— Ой, блядь, Светик... — бормочу сквозь смех. — Ты не меняешься.

— И что это значит?

— А то что я не твой отец Арин. И твоя мама не совсем правду тебе рассказала. Но если что, это ты узнала не от меня.

— То есть… — выдыхает она, голос дрожит, — ты не спал с моей матерью?

Я наконец-то отдышавшись, сажусь ровнее и смотрю на неё серьёзно, хотя внутри всё ещё трясёт.

— Упаси господи, нет. То есть, твоя мама была очень красивой девочкой в школе, всем пацанам нравилась, и мне тоже, не спорю. Но я никогда… Мы друзьями были. Лучшими. Она мне как сестра младшая была. Мы вместе химию прогуливали, на выпускном портвейн из горла пили, под «Кино» орали. Но дальше дружбы — ничего. Никогда.

Арина моргает. Раз. Другой. Потом ещё раз. Как будто перезагружается.