Ресторан «Европа» в одноимённом отеле — это классика: высокие потолки, хрустальные люстры, белые скатерти, официанты, которые двигаются бесшумно, как призраки. За большим круглым столом собралось человек пятнадцать: организаторы конференции, несколько профессоров из Москвы и Питера, пара гостей из Германии и Швейцарии. Атмосфера неформальная — галстуки ослаблены, вино льётся рекой, разговоры перескакивают с эндопротезов на рыбалку и обратно.

Я сижу в центре, как и положено главному спикеру дня. Напротив — Арина. Она пришла последней, тихо извинилась за опоздание (хотя опоздала всего на минуту) и села на свободное место, которое ей указал один из организаторов.

Чёрное платье-пиджак. Простое, строгое, с глубоким вырезом, но не вульгарным — скорее, элегантным. Подчёркивает фигуру идеально: узкую талию, длинные ноги. Волосы собраны в высокий хвост, гладкий, без единой выбившейся пряди. Лицо чистое — ноль косметики. Ни помады, ни туши. Только естественный румянец на щеках от питерского ветра и эти чёрные глаза, которые сегодня смотрят куда угодно, кроме меня. В принципе как и последние недели.

Она красивая. До боли. До желания встать, подойти, схватить за руку и увести отсюда подальше от всех этих старых пердунов, которые уже косятся на неё с интересом.

— Тимур Рашидович, — обращается ко мне профессор из Военно-медицинской, седой, как лунь, но с глазами молодого волка, — вы завтра на мастер-классе покажете гибридное шунтирование? А то я слышал, у вас в Москве новые стенты от Medtronic завезли, хочется посмотреть вживую.

Я отрываю взгляд от Арины, улыбаюсь.

— Конечно, Виктор Иванович. Две операции: одна открытая с эндоваскулярным этапом, вторая — чисто эверсионная каротидная. Светлова будет ассистировать, — киваю в её сторону. — Она у нас специалист по гибридным подходам, публикация есть ещё с университета.

Все взгляды поворачиваются к ней. Арина поднимает глаза — спокойно, без суеты.

— Да, Арина Сергеевна, расскажите, — подхватывает организатор, полный мужчина с красным лицом от вина. — Как вы вообще в сосудистку попали? В вашем возрасте девчонки обычно в косметологию бегут или в пластику, а вы — аорты рвёте.

Она улыбается — вежливо, но искренне. Губы чуть изгибаются, и я ловлю себя на том, что снова пялюсь.

— Не рву, а сшиваю, — отвечает она тихо, но все слышат и смеются. — С детства хотела хирургию. Мама учительница литературы, отец... — она запинается и смотрит на меня. — С детства любила сериалы о медицине. Вот и пошла. А сосудистка — потому что там всё логично. Сосуды — как реки: если перекрыть не там, всё затопит.

— Ого, поэтично, — хохочет немецкий гость, поднимая бокал. — За молодых и талантливых!

Все чокаются. Арина тоже поднимает свой бокал с водой (вино она не пьёт, я заметил). Её глаза на миг встречаются с моими — коротко, как вспышка. И сразу отводит.

— Арина Сергеевна, вы из Москвы? — спрашивает швейцарец, лет пятидесяти, с идеальным русским. — Или из регионов?

— Из Коми, — отвечает она. — Маленький городок. Но в Москву перебралась ради ординатуры.

— Коми? — профессор из Питера приподнимает бровь. — Тимур Рашидович, вы же тоже оттуда родом, верно? Город Н., кажется?

Я киваю, отпиваю вина.

— Верно. Маленький мир, да?

Арина замирает с бокалом у губ. Я вижу, как её пальцы чуть сжимаются на стекле.

— Да, маленький, — говорит она тихо. — Очень.

Организатор хлопает в ладоши.

— Вот видите, земляки! Тимур Рашидович, вы её специально взяли под крыло? По блату земляческому?

Все смеются. Я улыбаюсь через силу.

— Меня заставили, — говорю, пожимая плечами, и делаю глоток вина. — Сверху позвонили, попросили. А я человек подневольный, отказать не смог.

Смех становится громче. Профессор из Питера подмигивает:

— Ну-ну, «заставили». Мы-то знаем, как вы умеете отказывать, когда не хотите. Значит, всё-таки разглядели талант.

Арина опускает бокал, смотрит в тарелку. Щёки у неё чуть розовеют — едва заметно, но я вижу. Всегда вижу.

— Талант я разглядел потом. Сначала подумал: очередная девочка со связями. А потом... разглядел потенциал. Вот тогда понял, что ошибся.

Поворачиваюсь к организатору:

— Так что никакого блата. Просто повезло.

Арина наконец поднимает глаза. Смотрит прямо на меня — коротко, но в этом взгляде всё: и злость, и боль, и что-то ещё, чего я не могу разобрать. Потом отводит взгляд и улыбается коллегам — той самой вежливой, профессиональной улыбкой.

— Тимур Рашидович слишком добр. Я просто делаю свою работу. И да, мне повезло попасть именно к нему. Учусь у лучшего.

Последние слова она произносит без сарказма. Коллеги кивают, довольные, поднимают бокалы за «молодое поколение» и «передачу опыта». А я сижу и чувствую, как внутри всё стягивается в узел.

Она не смотрит на меня больше ни разу за весь ужин.

Когда десерт доеден и все начинают вставать, прощаться, обмениваться визитками, Арина тихо выходит из-за стола.

— Я пойду. — говорит она организатору, улыбаясь. — Спасибо за прекрасный вечер.

— Конечно, конечно, Ариночка Сергеевна! Отдыхайте, завтра тяжёлый день.

Я встаю следом.

— Провожу, — говорю просто, не спрашивая.

Она открывает рот — явно хочет отказаться, — но вокруг все смотрят, и она только кивает.

Мы выходим на улицу. Питер ночью — холодный, влажный. Она идёт быстро, каблуки стучат по мокрому асфальту. Пальто расстёгнуто, ветер треплет хвост, выбившиеся пряди липнут к щеке.

Я догоняю, иду рядом.

— Арина.

Она не отвечает. Ускоряет шаг.

— Арина, подожди.

Она останавливается резко, поворачивается.

— Что вам нужно, Тимур Рашидович? Вы ведёте себя непрофессионально. Постоянно лапаете, целуете, смотрите как на... Постоянно что-то такое в глазах. — она машет руками — Я ваш ординатор. Я приехала учиться, а не… не это.

Последнее слово она почти шепчет, будто боится произнести вслух то, что висит между нами.

Я делаю шаг вперёд. Не близко — даю ей пространство, но и не отступаю.

— Я знаю. Знаю, что непрофессионально. Знаю, что не имею права. Но я не могу перестать. Ты… ты в голове у меня с первого дня, Арина. С того самого момента, когда ты вошла в ординаторскую и села в угол, как будто тебя там вообще не должно было быть.

Она морщится, будто все что я сказал ей неприятно, противно. Отводит взгляд в сторону.

— Это неправильно, — говорит она, голос дрожит, но она держится. — Вы мой начальник. И… — она запинается, кусает губу, — и вообще всё неправильно.

— Почему? Потому что я старше? Потому что твой куратор? Или есть что-то ещё?

Она резко поворачивается ко мне. На глазах появляются слёзы.

— Да, есть что-то ещё! Есть! И вы… вы даже не понимаете, как это всё… как это больно.

Она делает шаг назад. Ещё один.

— Я не могу, Тимур Рашидович. Не могу так. Пожалуйста, оставьте меня в покое.

— Ну уж блядь нет, — рычу я тихо, но так, что она замирает на месте. — Ты просто так не уйдёшь.

Делаю два быстрых шага вперёд, хватаю её за запястье — не грубо, но крепко, чтобы не вырвалась. Она вздрагивает, пытается оттолкнуть меня свободной рукой, но я уже прижимаю её к себе. Спиной к холодной стене, в тени, где фонарь едва достаёт.

— Тимур Рашидович… — шепчет она, голос ломается, слёзы всё-таки бегут по щекам. — Не надо…

— Надо. Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Думаешь, я слепой? Почему ты бежишь от меня?

Она мотает головой, пытается отвернуться, но я ладонью поворачиваю её лицо обратно. Пальцы касаются влажной щеки.

— Отпусти…

— Не сейчас.

И целую.

Жёстко. Сразу глубоко, без предупреждения. Губы её солёные от слёз, горячие, дрожат под моими. Сначала она замирает — полностью, как будто отключилась. Потом толкает меня в грудь — слабо, неуверенно. А потом… отвечает. На долю секунды, но отвечает — губы приоткрываются, язык касается моего, и я чувствую, как она вздрагивает всем телом.