— Гаррет, помешайте, пожалуйста, кашу, а то я руки в муке.

Игнис помешивал. И умудрился сделать вид, что чуть не уронил ложку в котел, а потом «случайно» отрегулировал жар очага легким выдохом, когда Майра отвернулась. Каша не пригорела.

— Боже ты мой, да как вы вообще один здесь выживали? — воскликнула она в какой-то момент, наблюдая, как он с глубокомысленным видом и напряженными бровями пытается отбить молотком застрявшую скобу. Он уже почти решил тайком расплавить металл силой мысли, когда она, не выдержав, просто оттолкнула его в сторону, одним точным ударом выбила скобу и вогнала новую.

— Книги, — мрачно и правдиво ответил Игнис. — И… философия.

Майра расхохоталась. Звонко, искренне, от всего живота. Этот звук ударил Игниса сильнее, чем удар хвоста. Он отозвался в нем странной, теплой вибрацией.

— Философия против сквозняка и голода? Сильный аргумент! Ладно, философ, идите лучше гигрометр проверьте в дальнем гроте. А я пока с телегой разберусь.

К вечеру в пещере наступило подобие порядка. Обозначилась «зона производства» с котлами и столами, «зона созревания» с наведенными стеллажами в прохладном гроту и даже некое подобие «жилого уголка» Майры — загородка из простыней, складная кровать, сундук. Ее лагерь. Ее вторжение было столь стремительным и деловитым, что не оставляло места для протеста. Оно просто… заполнило собой пустоту.

Игнис сидел на своем древесном пне у входа, с видом созерцателя, наблюдавшего за великим переселением народов. На самом деле он был измотан. Притворяться слабым оказалось невероятно энергозатратно. Каждое движение приходилось обдумывать, каждую реакцию — рассчитывать.

Майра вышла к нему, вытирая руки о передник. Лицо ее было раскрасневшимся от труда, но глаза сияли удовлетворением.

— Ну, первый штурм прошел. Завтра привезу молоко и закваски. А сегодня, — она порылась в одной из своих плетеных корзин и вытащила темную бутыль и два простых глиняных кубка, — сегодня мы отметим начало предприятия. У меня с собой сидр, собственного брага. Не дворцовый, но честный.

Она налила, протянула ему кубок. Игнис взял. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Ее пальцы были шершавыми, сильными, живыми.

— За… сыроварню в пещере, — сказала Майра, и в ее глазах мелькнула та самая искорка, которая зажглась при осмотре «микроклимата».

— За новое… предприятие, — тихо отозвался Игнис и чокнулся.

Они выпили. Сидр был терпким, яблочным, с легкой кислинкой. Для дракона, чье обычное «питье» было расплавленным золотом или родниковой водой, это был взрыв нового вкуса. Он кашлянул.

— Сильный? — усмехнулась Майра.

— Неожиданный, — честно сказал Игнис, смотря на жидкость в кубке. Как много простых, грубых, прекрасных вещей он пропустил.

Они сидели в молчании, наблюдая, как последние лучи солнца золотили вершины дальних гор. Тишина между ними была уже не неловкой, а устало-комфортной.

— Знаете, Гаррет, — вдруг сказала Майра, глядя куда-то вдаль, — я думала, вы будете… другим. Будучи отшельником.

— Каким? — спросил он, боясь услышать ответ.

— Ну… угрюмым. Раздражительным. Чтобы я вам мешала. А вы… — она обернулась к нему, и в ее взгляде было неподдельное любопытство, — вы как будто… рады компании. Пусть даже такой нахальной.

Игнис почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри. Острый, давно забытый укол — вины? Тоски?

— Одиночество, — сказал он медленно, подбирая слова не для легенды, а как бы из глубины, — оно ведь как эта пещера. Сначала кажется — простор, покой, тишина. А потом понимаешь, что это просто пустота. И тишина в ней — не мудрая, а глухая. Вы… — он запнулся, — вы принесли сюда стук. И запах овсянки. И смех. Это… приятно.

Он сказал это настолько искренне, что сам испугался. Но Майра не видела в его словах подвоха. Она увидела лишь одинокого чудака, который говорит правду. Она кивнула, и в ее взгляде появилось что-то мягкое, почти жалеющее.

— Ну, так уж и быть, — сказала она, наливая еще сидра. — Буду стучать и пахнуть для пользы дела. А вы уж потерпите философа.

Она улыбнулась. И он, к своему собственному изумлению, улыбнулся в ответ. По-настоящему.

Позже, когда Майра скрылась за своей загородкой, и в пещере остался только свет ее походного светильника, Игнис стоял у входа. Ночь была холодной, звездной. Его драконье зрение видело лес, как днем, улавливало каждое движение.

И тогда он это заметил.

Внизу, у слияния горного ручья и лесной тропы, там, где днем пила воду лосиха, стояла фигура. Не зверь. Человек. Он не двигался, просто смотрел вверх, на темный провал пещеры. В его позе не было любопытства путника. Была напряженная, охотничья стойка.

Фигура простояла так несколько минут, затем развернулась и бесшумно растворилась в черных тенях ельника.

Игнис почувствовал, как по его человеческой спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ночным воздухом. Первое, инстинктивное желание — расправить крылья, ринуться вниз и выжечь эту наглую точку внимания вместе с куском леса. Но он сдержался. Резкое движение. Слишком заметное. Слишком… драконье.

«Охотники? — подумал он, и мысль эта была похожа на тихий, зловещий звон. — Уже? Или просто любопытный?»

Он посмотрел назад, вглубь пещеры, откуда доносилось ровное, усталое дыхание спящей Майры. Она храпела. Слегка. По-крестьянски беззаботно.

Он сжал кулаки, чувствуя, как под кожей будто шевельнулась чешуя. Его новая, хрупкая, пахнущая сидром и соломой жизнь только началась. И кто-то уже стоял у ее порога с холодными глазами и, возможно, с серебряным клинком.

«Нет, — тихо прошипел он в ночь, и в его горле клубился подавленный, невышедший дым. — Нет. Этого — не будет».

И впервые за долгие годы в его спокойном, циничном сердце дракона вспыхнуло не желание уничтожить, а жгучее, простое, почти человеческое желание — защитить.

Дни на горном склоне начали сливаться в череду упорядоченного, почти священного ритуала. Майра, как опытный полководец, установила четкий распорядок. Утро начиналось с того, что Игнис, чутко дремавший в своей камере, слышал её бодрое, слегка хриплое от сна «Доброе утро, Гаррет!», звучавшее как сигнал к атаке на день. Затем — стук котлов, запах разведенного очага и позвякивание посуды. Потом она уезжала в деревню за свежим молоком, а он оставался «приглядывать за хозяйством», что на деле означало наслаждаться непривычной тишиной, нарушаемой только журчанием ручья.

Сегодня она вернулась позже обычного, и не одна. Следом за её телегой плелась рыжая корова с белым звёздным пятном на лбу, нагруженная нехитрым скарбом ещё одна тележка, а рядом, приплясывая от холода, шёл мальчишка лет десяти, подпасок из деревни.

— Это Белла, — Майра с ходу представила корову, соскальзывая с сиденья. — И Гил, наш молочный поставщик и её провожатый. Гил, это мессир Вейл, мой… арендодатель.

Мальчишка уставился на Игниса широкими глазами, в которых читался явный страх, разочарование и вопрос: «И это всё? Где рога? Где хвост?». Видимо, слухи о «чудаке-отшельнике» в горах уже обросли фантастическими подробностями. Игнис кивнул ему с максимально безобидной, даже скучноватой улыбкой. Мальчик, неловко мотнув головой, бросился отвязывать корову.

— Загон вон там, под скальным навесом, — скомандовала Майра, указывая на естественный каменный козырек, который Игнис когда-то использовал для складирования особо бесполезных подарков отчаявшихся деревень. — Подстилки на телеге. Устраивай её, а потом заходи, обогреться.

Пока Гил возился с коровой, Майра и Игнис принялись разгружать бидоны с молоком. Работа шла молча, слаженно. Он уже научился не делать вид, что вещь слишком тяжела, а просто брал свою долю и нёс, стараясь идти чуть медленнее её. Она это замечала и одобрительно кивала.

— Как дела в деревне? — спросил он наконец, ставил очередной бидон на каменную «полку».

— Суетятся, — ответила Майра, снимая с головы тёплый платок. Волосы выбились из пучка и рассыпались по плечам медными прядями. — Говорят, видели волков ближе к хуторам. И… — она на секунду запнулась, — какие-то странные люди появились. Не торговцы, не паломники. Ходят, спрашивают про старые тропы, про пещеры.