Майра замерла, рассматривая.

На торце была вырезана не просто буква «К» от «Крофт» или абстрактный узор. Это была целая история. В центре, стилизованная, но узнаваемая, гордо высилась гора с двумя вершинами — точь-в-точь как та, в которой они находились. От неё расходились волны — то ли скалы, то ли чешуя. А по краю, плавно перетекая в орнамент из дубовых листьев и желудей (символ силы и роста), вился дракон. Не страшный, не огнедышащий. Мудрый, древний, охраняющий. Его крыло образовывало одну сторону горы, а длинный, изящный хвост замыкал круг композиции. И если приглядеться, инициалы «M» и «G» были тонко вплетены в узор крыльев.

Это было произведение искусства. Работа, на которую у деревенского резчика ушли бы месяцы. А он…

— Ты сделал это? — прошептала Майра, проводя пальцем по гладким, невероятно точным линиям. Магия чувствовалась в каждой черточке. Не грубая сила, а тончайшее, ювелирное влияние. Дерево словно ожило под резцом, сохранив саму душу леса и вплетя в неё другую, древнюю душу.

— У меня было много времени, чтобы развить хобби, — скромно сказал Игнис, но по его взгляду было видно — он волнуется. Ждёт её реакции.

— Это… это слишком красиво, чтобы ставить на сыр, — выдохнула она, и голос её дрогнул. Это был не просто штамп. Это был герб. История. Признание. И тончайшая, почти невидимая исповедь. «Это — я. И это — ты. И это — наше место».

— Ничто не бывает «слишком красиво» для того, что создаётся с такой страстью и верой, — тихо возразил он. — Твой сыр заслуживает знака. Не просто метки. Знака. Пусть все видят: это рождено здесь. В этой горе. Под этой… защитой.

Последнее слово повисло в воздухе. Защитой. Образ дракона на штампе приобрёл новый смысл. Не сказочное чудовище. А страж. Хранитель.

Майра подняла на него глаза. В них стояли слёзы — не от горя, а от щемящего, сложного чувства, в котором благодарность, страх, нежность и осознание какой-то огромной, неподъёмной правды смешались в один тягучий клубок.

— Гаррет… — начала она.

— Можешь звать меня Гарри, — вдруг перебил он, и его улыбка стала немного грустной, человечески уязвимой. — Так… проще. Ближе. Мне нравится, как ты это произносишь.

Он сделал шаг навстречу, осторожно взял штамп из её дрожащих рук и положил его на стол. Потом его пальцы — тёплые, осторожные — коснулись её щеки, смахивая не пролившуюся слезу.

— Не бойся, — прошептал он, и в его шёпоте был отзвук того могучего, низкого голоса, который мог бы сокрушать стены, но сейчас лишь ласкал её слух. — Не бойся этого. Это всего лишь кусок дерева. И всего лишь я.

Но это была ложь. И они оба это знали. Это был не «всего лишь кусок дерева». Это был ключ. И он был не «всего лишь» Гарретом. Он был тем, чей знак теперь навсегда будет отпечатываться на каждом её творении, проникая в саму его суть.

Майра закрыла глаза, прижалась щекой к его ладони. Внутри всё сжималось от страха и распирало от нежности. Она нашла в себе силы улыбнуться, не открывая глаз.

— Спасибо, Гарри, — сказала она, впервые назвав его этим уменьшительным, домашним именем. Оно обожгло её губы новой интимностью. — Это самый прекрасный подарок, который мне кто-либо дарил.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Просто, сдержанно, без страсти источника, но с такой глубиной чувства, что её колени подкосились.

— Теперь попробуй, — сказал он, отступая и давая ей пространство. — Сделай оттиск.

Она кивнула, сглотнув ком в горле. Взяла штамп, окунула его в маленькую чашку с растительной краской, которую использовала для пометок. Потом подошла к чистому листу пергамента, что лежал на столе для записей. Замерла на секунду, чувствуя вес дерева в руке, вес момента.

И прижала штамп к бумаге.

Раздался мягкий щелчок. Она подняла штамп.

На пергаменте остался чёткий, идеальный оттиск. Тёмная горная гора. Волны-чешуя. Дракон, обвивающий край. И их инициалы, спрятанные в узоре, как секрет. Знак выглядел одновременно древним и новым. Личным и всеобщим.

— Идеально, — прошептал Игнис, глядя на оттиск. В его глазах вспыхнуло то самое золотое сияние, сдержанное, но видимое. Он гордился. Не только работой. А тем, что она приняла этот дар. Приняла его знак.

В этот момент снаружи, со стороны тропы, донёсся громкий, резкий звук. Как будто упал камень, столкнутый чьей-то неосторожной ногой. Или копытом.

Игнис замер, как изваяние. Всё его естество мгновенно напряглось, насторожилось. Его взгляд, только что тёплый и мягкий, стал острым, пронзительным, устремился ко входу. Он не двигался, но Майра почувствовала, как воздух вокруг него сгустился, стал тяжелее, заряженным невидимой силой. Он был похож на зверя, уловившего запах чужака на своей территории.

— Что?.. — начала Майра.

— Ничего, — отрезал он, но его голос звучал уже иначе — низко, властно, без тени рассеянного книжника. — Останься здесь.

Он шагнул к входу, двигаясь с той самой змеиной плавностью, которая иногда прорывалась сквозь маску Гаррета. Майра, повинуясь инстинкту, последовала за ним, но держалась позади.

У входа в пещеру, на площадке, никого не было. Но внизу, на тропе, метрах в пятидесяти, быстро удалялась в сторону леса всадница. Не Кэл. Женщина в тёмно-зелёном дорожном плаще, на крепкой гнедой лошади. Она не оглядывалась, но в её посадке, в том, как она уверенно правила лошадью по каменистой тропе, было что-то… профессиональное. Не крестьянка. Не случайная путница.

Игнис стоял, вглядываясь в удаляющуюся фигуру. Его лицо было каменным.

— Кто это? — спросила Майра, подходя к нему вплотную.

— Не знаю, — ответил он, но звучало это как «знаю, но не скажу». — Любопытная. Или… разведчица.

— Охотники? — выдохнула Майра, и сердце её упало.

— Возможно. — Он наконец перевёл на неё взгляд, и суровая маска немного дрогнула. — Не волнуйся. Она просто смотрела.

— А что она могла увидеть? — с вызовом спросила Майра, указывая на пещеру. — Сыроварню? Корова у загона? Мирных жителей?

Игнис взглянул на неё, и в его глазах мелькнула тень той самой древней, уставшей печали.

— Увидеть можно многое, Майра. Даже если ничего не видно. Само отсутствие ожидаемого — уже улика. — Он повернулся и пошёл обратно в пещеру, к столу, где лежал пергамент с тёмным, красивым оттиском дракона. Он взял лист, долго смотрел на него. — Возможно, пора быть осторожнее.

— Что это значит? — последовала она за ним.

— Это значит, — сказал он, аккуратно сворачивая пергамент, — что твой первый сыр с этим клеймом нужно будет прятать как можно дальше и глубже. Или не ставить его вовсе.

— Нет! — вырвалось у неё резко, неожиданно для неё самой. — Я буду ставить его. На каждый. На самый первый и на все последующие. Это мой знак. Наш знак.

Он обернулся, поражённый. В его глазах вспыхнуло что-то горячее и гордое.

— Это может быть опасно, — тихо предупредил он.

— Всё, что по-настоящему ценно, опасно, — парировала Майра, поднимая подбородок. Она переступила через страх. Через сомнения. Этот штамп, этот дар стал для ней чертой. Приняв его, она приняла и его. Со всеми тайнами. Со всем риском. — Мы будем осторожны. Но мы не будем прятаться.

Игнис (Гарри, теперь он Гарри в её мыслях) смотрел на неё, и постепенно суровость с его лица сошла, уступив место тому тёплому, бесконечно нежному выражению, которое заставляло её сердце биться чаще.

— Как прикажешь, хозяйка сыроварни, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала лёгкая, почти шутливая интонация Гаррета. Но теперь она знала — под ней скрывалась сталь. И огонь.

Он протянул ей свёрнутый пергамент.

— Спрячь это. А штамп… используй, когда будешь готова.

Майра взяла пергамент, прижала его к груди, туда, где стучало сердце — громко, тревожно, но уверенно.

Вечером, когда пещера погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием углей и дыханием Беллы, Майра взяла штамп и маленькую баночку с безопасной, съедобной краской. Она подошла к первой, уже почти готовой головке сыра, которая лежала на полке в прохладном гроту. Сердце колотилось. Это был момент истины.