Он наконец посмотрел на неё. В свете светильника его глаза казались почти чёрными, лишь глубоко внутри тлел тот самый золотой уголёк.

— Я знаю. И это… правильно. Страх сохраняет. Заставляет думать.

— А ты? — она не удержалась. — Ты боишься?

Он долго молчал, его взгляд блуждал по рядам бочек, по мшистым стенам погреба, выдолбленного в самой сердцевине скалы.

— Я боялся, — наконец сказал он, и каждое слово давалось ему с усилием, будто он вытаскивал из себя что-то ржавое и забытое. — Очень давно. Когда был молод и глуп. Боялся боли. Потери. Небытия. Потом… потом страх притупился. Осталась только осторожность. А теперь… — он сделал шаг к ней, и его лицо осветилось по-новому, уязвимо и страшно. — Теперь я снова боюсь. Не за себя. За это.

Он обвёл рукой погреб. Нет, не погреб. Всё, что было вокруг: сыры, бочки, каменные своды, и её — Майру, замершую в ожидании.

— За наш сыр? — попыталась она пошутить, но голос предательски дрогнул.

— За всё, — просто сказал он. — За запах, который будит меня по утрам. За стук твоего ножа по разделочной доске. За храп Беллы. За эту… немыслимую, абсурдную, прекрасную обыденность, которую ты принесла в моё логово. Я стал зависим, Майра. От тебя. От этой жизни. И теперь самое страшное — не копьё в грудь, а мысль, что это может закончиться.

Он говорил голосом, в котором не было ни величия дракона, ни наигранности Гаррета. Это был голос уставшего мужчины, который нашёл что-то хрупкое и теперь не знает, как это уберечь.

Майра почувствовала, как по её спине побежали мурашки. Не от страха. От чего-то большего.

— Ты предлагал бежать, — напомнила она. — Ещё есть время. Ночью. Пока они ждут.

— Да, — кивнул он. — Есть время. И это мой последний шанс быть… благородным. Последний шанс отпустить тебя.

Он подошёл вплотную. От него исходило тепло, другое, не такое, как от нагретых камней. Более глубокое, живое.

— Майра Крофт, — произнёс он, и её имя на его устах звучало как заклинание. — Уезжай. Возьми Беллу, сыры, что сможешь унести, и уезжай. В столицу. В соседнее королевство. У тебя есть талант, упрямство, сила. Ты построишь новую сыроварню. Лучше этой. Без… без драконов и охотников. Без этой проклятой тайны.

Она смотрела ему в глаза, ища в них ложь, игру, манипуляцию. Но видела только боль. И ту самую жгучую, невыносимую нежность.

— Это и есть признание? — спросила она, и губы её задрожали. — «Я не тот, кем кажусь»? Немного запоздало, не находишь? Я уже знаю, кто ты.

— Ты знаешь, что я, — поправил он резко. — Но ты не знаешь, кто я. Ты видела Гаррета — вымышленного отшельника. Ты видела искры в воде и силу, что двигает камни. Ты даже… — он сглотнул, — даже приняла это. Но ты не знаешь истории. Веса. Ты не знаешь, что значит быть Игнисом. Драконом, чьё имя веками шептали со страхом. Чьи шрамы на теле — это не просто шрамы. Это летопись войн, предательств, сожжённых надежд. Я не «чудак-книжник», Майра. Я — катастрофа. Я там, где прохожу, оставляю пепел. Даже когда не хочу.

Он говорил всё быстрее, слова вырывались наружу, как лава из долго спавшего вулкана.

— Эти охотники… они правы в одном. Я — угроза. Не потому, что злой. А потому что я есть. Моё существование нарушает их хрупкий порядок. И оно… оно испортит тебя. Уже портит. Ты защищаешь чудовище перед братом. Ты лжёшь во имя того, кто лгал тебе. Твой сыр теперь помечен моим знаком — и это клеймо, Майра, не украшение. Это метка. Для них. И для мира. Ты стала соучастницей. И чем дольше ты остаёшься, тем глубже погрузишься в мою тень. И однажды оглянешься, и не увидишь себя. Увидишь только пепел от сгоревших мостов.

Он закончил, тяжело дыша. В погребе воцарилась тишина, насыщенная лишь запахом созревающего сыра и гулом их сердец.

Майра слушала, и странное спокойствие опускалось на неё. Как будто он высказал вслух все её самые тёмные, ночные кошмары. И произнеся их, лишил силы.

Она подняла руку и прикоснулась к его щеке. Кожа была горячей, почти обжигающей.

— Закончил? — тихо спросила она.

Он кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Хорошо, — сказала Майра. — Теперь слушай ты. Я не слепая. И не дура. Я видела страх в глазах деревенских, когда говорили о драконах. Я видела ту чешую — она была красивой и страшной. Я знаю, что ты можешь быть ураганом, пожаром, катастрофой.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, с чувствами, которые бушевали в ней, требуя выхода.

— Но я также видела другое. Я видела, как ты, Повелитель Небесной Тяги, два часа возился с закисшим молоком, потому что я попросила «почувствовать, где тут бактерии сбились с ритма». Видела, как ты ночью подкладывал под одеяло замерзающего в загоне ягнёнка, которого мы подобрали, и грел его своим дыханием — не огнём, а просто тёплым воздухом. Видела, как ты учил буквам Гилла, того самого подпаска, и терпеливо объяснял, почему «сыр» пишется через «ы».

Её голос креп, наполняясь той самой стальной решимостью, что заставила её когда-то продать корову и поехать в горы.

— Ты говоришь о пепле и сожжённых мостах. А я вижу то, что ты построил. Этот погреб? Ты не просто «нашёл» его. Ты его создал. Выжег, вычистил, настроил влажность и температуру с точностью ювелира. Для чего? Для легенды? Нет. Ты сделал это для меня. Ещё до того, как я приехала. Ты приготовил идеальное место. Не для дракона. Для сыроварни. Для жизни.

Она схватила его за руку и прижала ладонь к той самой головке сыра, корка которой была уже твёрдой, но под ней чувствовалась нежная, живая плоть.

— Ты чувствуешь? Это не пепел. Это — жизнь. Медленная, упрямая, прекрасная. И ты — часть этого. Ты не испортил меня, Гарри. Ты… ты дал мне почву. Корни. Ты — моя гора. Неприступная, странная, иногда пугающая. Но моя. И я не собираюсь бежать с собственной горы только потому, что на неё полезли муравьи с факелами.

Слёзы, наконец, вырвались наружу, но она не убирала руку с его щеки.

— Ты спрашиваешь, знаю ли я, кто ты. Я знаю. Ты — тот, кто разучился дышать огнём, но научился греть погреб до идеальных +5°C. Ты — тот, кто слушает песню сыра. Ты — тот, кто боится потерять запах овсянки по утрам. И этот… этот парень с древней историей и шрамами — он тоже часть тебя. И мне жаль его. Но я не собираюсь бежать от него. Я собираюсь… — она искала слова, — я собираюсь добавить его в свою закваску. Как острый сычужный фермент. Чтобы наш сыр стал ещё глубже. Ещё сложнее.

Она замолчала, задыхаясь. Глаза её горели, смешивая слёзы и вызов.

Игнис — Гарри — смотрел на неё, и что-то в нём дрогнуло. Трещина в гранитной маске. Из неё хлынуло что-то тёплое, ослепительное, человеческое. Его рука, которую она держала на сыре, развернулась и сжала её пальцы.

— Ты сумасшедшая, — прошептал он хрипло. — Практичная, земная, и совершенно безумная.

— Да, — согласилась Майра, наконец улыбаясь сквозь слёзы. — Я должна была сойти с ума, чтобы влюбиться в дракона. Но, видимо, таков мой путь.

Он потянул её к себе. Нежно, почти с благоговением. Их лбы соприкоснулись.

— Я не заслуживаю тебя, — выдохнул он ей в губы.

— А я не спрашивала, что я заслуживаю, — парировала она. — Я выбрала. И я остаюсь.

И тогда он поцеловал её. Не так, как в горячем источнике — со страстью и жаждой. Не так, как в сарае — с похотью и отчаянием. Этот поцелуй был другим. Он был тихим. Глубоким. Признанием. Капитуляцией. Обетом. В нём был вкус слёз, сырной пыли и чего-то нового, бесконечно хрупкого и прочного одновременно — доверия, выкованного в страхе.

Когда они наконец разъединились, в погребе стало светлее. Будто сам воздух, насыщенный ароматами, стал чище.

— Что же нам делать, моя безумная сыроварка? — тихо спросил Гарри, не отпуская её.

— Что мы и делали, — ответила Майра, прижимаясь к его груди. Слушая стук его сердца — мощный, размеренный, не совсем человеческий, но уже её. — Делать сыр. Ждать. И быть готовыми.

— А если они придут? — его голос снова стал серьёзным. — Если Кэл… если брат твой будет в первых рядах? С мечом и ненавистью в глазах?