Переловить в загонах более восьмидесяти животных и разместить их по ящикам — работа трудная, вовсе не безопасная и занимает она три дня. Животные взволнованы переменой ритма в жизни лагеря, иногда они вдруг впадают в шоковое состояние, травмируются сами или ранят людей. Несмотря на то, что их заранее приучали к ящикам, они не хотят заходить в них, иногда так ударяют по ним копытами, что приходится тратить время еще и на починку. У нас всегда бывает на десять процентов больше того количества животных, которое разрешается вывозить. „Резерв“ ждет своего освобождения до самой последней, исторической минуты, т. е. до тех пор, пока грузовик не вернется за кормом и шофер не сообщит, что все животные благополучно устроены в вагоне.

Перед тем, как поезд тронется, животных тщательно укрывают огромными кусками брезента, которые так же как и ящики тщательно закрепляются с помощью веревок — это необходимо для того, чтобы во время перевозки на открытых платформах уберечь животных от дождя и ветра. Путь из Тороро в Момбасу занимает пять дней. Кроме нас, транспорт сопровождает еще пять или шесть зоотехников, которые помогают нам в пути кормить животных и ухаживать за ними, следят за ними в порту и вместе с нами перегружают их на корабль.

Животные боятся железной дороги, причем их не столько пугает сама езда, сколько перемена колеи или остановки на станциях — в таких случаях толпы любопытных буквально лезут на открытые платформы. При маневрировании по вокзальному железнодорожному полотну вагоны с грохотом наезжают один на другой, животные, запертые в ящиках, ударяются о стены, стараются вырваться на свободу, лягаются и вертятся, в результате чего и возникают потери: то оказывается сломанным рог, нога или шея, то животное от страха впадает в шок и гибнет. Поэтому мы всегда уговаривали машинистов, объясняя им насколько важно маневрировать как можно осторожнее.

Когда мы приближались к Найроби, я бессознательно сбавил газ и принялся размышлять о странном послании, полученном мной от Тонды, сотрудника нашего посольства. Тонда был нашим главным "источником финансов", он всячески нам помогал, благодаря именно ему мы не раз выкарабкивались из многочисленных трудных положений... и вот теперь мне этот ангел-хранитель пишет: "Если ты вернешься, то будь готов к тому, что я оторву тебе голову. И это еще мало за то, что ты натворил!.."

Далее следовало несколько лестных прозвищ, на этом послание кончалось. Короче говоря, мне так и не удалось установить самого главного: за что именно Тонда хочет оторвать мне голову. Ну да ладно, все равно я это вскоре узнаю. Мне удалось поставить "тойоту" прямо перед зданием нашего посольства, и я в нетерпении преодолел бегом ступеньки, ведущие вверх. В проходной было как-то слишком шумно, но это до меня дошло уже потом.

— Спасибо тебе большое за все эти дела! — выкрикнул Тонда, как только я открыл двери его кабинета, и был при этом мрачнее неба перед тропической грозой.

Он очень близко от моего носа помахал мачете, как будто именно с его помощью собирался если не оторвать, так хоть отпилить мою несчастную голову. Правда, пока что до этого дело не дошло. Мачете просвистело в воздухе просто так.

Тонда вертел мачете в руках и смотрел на него как влюбленный юноша на свою девушку. Потом он вытер его чистым носовым платком, сдул с него невидимую пылинку и положил в огромный ящик под окном. Мне, правда, хотелось бы получше рассмотреть это мачете, но Тонда уже довольно сердито продолжал свое:

— Ты там себе прогуливаешься по бушу, водишь зверюшек на веревочке, а я тут не могу сидеть сложа руки!

Тонда мне наглядно показал, на чем он не может себе позволить сидеть сложа руки, а я ему, естественно, собрался объяснить, что ловить диких зверей — это совсем не то что жевать медовый пряник. Но Тонда и сам хорошо знал это. Он здорово разбирался в нашей работе и очень "болел" за нас. И что это с ним приключилось?

— Разрешите спросить, — начал я, — чему это я обязан за такую милую встречу? У меня нет ни малейшего понятия о том...

— Только не строй из себя дурака, — перебил он меня и подскочил к огромному ящику под окном. — Это уже второй. Третий на подходе, а пока я его наполню, я окончу свои дни в сумасшедшем доме!

В огромном ящике были ценные этнографические коллекции для Чехословакии. Это были стрелы, копья, статуэтки, украшения, маски, одежда... Насколько я в этом смыслю, через несколько лет этих редкостей просто не останется. Африканцы начинают жить по-новому, цивилизация очень быстро проникает во все уголки огромного континента. Они перестают изготавливать стрелы и копья, перестают выделывать шкуры, предпочитают одеваться в трусы, рубашки, шлепанцы, а ручную работу вытесняют промышленные товары. Традиции отмирают, как отмирает жизнь эпохи Стэнли, Ливингстона и доктора Голуба... конечно, нам хотелось сохранить как можно больше всего, что относилось к этим невозвратимо уходящим временам.

Тонда был выдающийся знаток и, как говорится, за тысячу метров мог отличить копию от оригинала. Он сам, совершенно добровольно, вызвался собирать этнографические материалы, пока мы будем вести отлов в буше. Он так горячо взялся за это дело, что я был просто уверен, что это его хобби. Ну что же, я ошибся.

— Мне жаль, что мы наделали тебе столько хлопот, — поторопился сказать я.

— Жаль?! Ха!.. Фигушки мне это поможет. Знаешь ты, что с тех пор тут творится?!. С тех пор, как мы разослали по областям объявления, что покупаем всю эту ерунду? Лучше бы мне язык проглотить.

Тонда всегда радовался этим изделиям как малое дитя. И вот, пожалуйста, — называет их ерундой. Наверно он на самом деле был очень зол.

— С тех пор сюда заявляются целые процессии, — жаловался он. — Если бы мы хоть сообразили не сообщать адреса посольства.

— Почему это?

— Да как только они видят это наше здание, сразу начинают прикидывать: ага, да ведь это какие-то богачи... и заламывают десятикратные цены. Ты даже не поверишь, сколько среди них перекупщиков и спекулянтов. Только не подумай, я их насквозь вижу и в момент привожу в чувство. Правда, иная такая „дуэль“ по поводу цены длится и месяц.

— Месяц?.. — переспросил я недоверчиво. — И где же эти люди ночуют? И где же они едят?

— Эти голубчики все очень дружны. Достаточно постучать в незнакомую лачугу и сказать: "Я хочу содрать шкуру с богача..." как двери тут же распахнутся, субчика накормят-напоят и спать положат, а потом с искренним интересом примутся наблюдать, что из этого выйдет.

Тонду я знал как человека очень справедливого, как человека, который к любому делу всегда подходил с двух сторон. Я ожидал, что он вот-вот скажет: "Ну вот, видишь, жизнь их научила быть такими, какими они есть". Но в ту минуту его занимали последствия, а не причины.

— Ты и вправду торгуешься с ними по целому месяцу? — переспросил я еще раз в полной уверенности, что он преувеличивает.

— Да, — кивнул он. — По целому месяцу, и сейчас я тебе это докажу. Ты видел, что творится в проходной?

— Видел.

— Это моя клиентура, — сказал он таким тоном, что я и не знал, что подумать. — Вся эта орава ждет моего решения.

После этого высказывания он вышел и через минуту вернулся с молодым человеком, который производил вполне приличное впечатление. Правда, фактом остается то, что при каждом взгляде, брошенном на Тонду, глаза его загорались хитростью.

Тонда сел за стол и спросил чиновным голосом:

— Сколько ты хочешь за маску воина?