Африканцы — народ очень веселый и смешным им кажется все что угодно. Меня, допустим, лягнула жирафа, я извиваюсь и ору от боли, а все вокруг помирают со смеху; у нас отваливается колесо, а все веселятся до упаду; убегает из нашего плена редкостный экземпляр — это вызывает оживленнейшее веселье, как только животное исчезает вдали... Животное ударом копыта свалит охотника на землю, во время очистки дерева от ветвей кто-нибудь свалится с ветки или просто так кого-нибудь удастся попугать... для смеха причина найдется в любой момент.

Нашим сотрудникам каждое утро было совсем неохота подниматься, а вечером им ни за что не хотелось ложиться спать. Они допоздна засиживались около костра, развлекались что есть духу и хохотали до упаду. Я все никак не мог понять, что же это их так могло смешить каждый вечер. Наконец, мне удалось получше изучить их язык, и тут до меня дошло, что они разыгрывают самые настоящие театральные представления. И что вы думаете? Это они представляли нас. Абсолютно все, по их понятиям, забавные события прошедшего дня, изображались в лицах при свете костра. Изображение было, прямо скажем, невероятно точным, а веселье — нам, европейцам, просто недоступное.

Самое необычное рождество в моей жизни мне пришлось отпраздновать в Африке, в лагере Набисва. Остался я в полном одиночестве. Аборигены все до единого ушли в деревню есть, пить и танцевать. Мне же не оставалось ничего другого, как потратить пять шиллингов на курицу и бутылку красного вина. Торопиться было некуда, я лениво поджаривал курицу на костре, потягивал вино и грустил. Вино было из самых дорогих, но казалось мне совсем невкусным.

Когда в племени туркано рождается ребенок, его купают — это первое и последнее купание в жизни. А теперь представьте ту вонь, которую они распространяли по всей округе! Мы от этого страдали ужасно.

Во время отлова под Исиолой мы четыре раза меняли команды охотников, каждая была из какой-нибудь другой области, но "представители" туркано были везде одинаковы. Кикуйя, которые тоже ловили для нас зверей, переселились от них на другой конец лагеря. Хоть они тоже не очень-то увлекались гигиеной, даже им невмоготу было это выдержать. В нашем лагере отвратительно воняло даже тогда, когда туркано в нем отсутствовали.

Маррей по большей части сидел в самолете, так что ему не приходилось так туго. Хуже всего было нам — мне и мальчикам Маррея. Говорят, человек ко всему привыкает. Это неправда. Вонь преследовала меня даже в самые драматические моменты охоты, когда я забывал обо всем на свете.

Однажды я окончательно обозлился.

— Больше этого терпеть нельзя, — сказал я Джонни, — я научу их мыться. Вдруг получится.

— Бвана, если позволите, я пойду с вами.

Джонни приготовил фотоаппарат, который он почти всегда таскал с собой, так как был страстным фотолюбителем. Помню, первая пойманная под Исиолой жирафа едва не стоила ему жизни.

Горячий самец бешено брыкался и видно было, что ему грозит шок. Мы поспешили в кустарниковые джунгли и раздобыли вторую жирафу — самку. Мы запустили ее за ограду, предполагая, что внимание самца со всей галантностью будет обращено на прекрасную партнершу, но куда там к черту! Это был такой цирк! Как только он ее увидел, сразу же дал ей порядочного пинка, причем "эмансипированная" и достаточно боевая дама быстренько ответила ему тем же самым, ну и, конечно же, самец, который чувствовал себя гораздо выше нежного пола, не мог простить ей этого оскорбления, так что дело приняло серьезный оборот.

Представьте себе на минутку, что Джонни с фотоаппаратом влетел за изгородь, но, не успев сделать ни единого снимка, вместе с аппаратом вылетел обратно в буш. Когда он после целого часа обморока наконец открыл глаза, мы все облегченно вздохнули. Естественно, мы успели представить себе самое худшее.

Так что, тогда Джонни сопровождал меня, желая заснять на пленку эксперимент с племенем туркано, но ему опять не пришлось сделать ни одного снимка.

Как только мне удалось собрать туркано всех вместе, я выстроил их перед своей палаткой и провозгласил:

— Все вы пойдете за мной. Все! Никто из вас не смеет здесь остаться!

— И куда же мы идем? — выспрашивали они без всякого ко мне доверия.

— К реке.

На их лицах отразилось чувство облегчения. Они, конечно же, в начале подумали, что я их собрался гнать на работу. Лентяи это были совершенно невероятные.

Итак, мы гуськом отправились к реке. План у меня был следующий: я им раздам по куску мыла, потом сам войду на мелкое место и покажу наглядно, как люди моются. Для верности я взял по куску мыла на каждого, чтобы, не дай бог, не было путаницы и, главное, чтобы никто не мог выкрутиться.

Для начала я им велел построиться. После этого я вынул из корзинки по маленькому кусочку душистого мыла. Но если бы я на том самом месте вылил хоть бочку духов, эту страшную вонь просто невозможно было бы заглушить.

Я вошел в реку. Туземцы стояли на берегу, причем вид у них был такой, будто они держали в руках не розовые кусочки мыла, а по крайней мере ядовитых змей.

— Я вам покажу сейчас, для чего это все нужно...

Надо было поторапливаться — иначе они потеряют интерес и терпение. Пока что я был доволен — все были страшно сосредоточены и смотрели только на меня. Никто не произнес ни слова, вид у всех был, прямо скажем, обалделый.

Я как следует отмылся в речке и собирался приступить ко второму этапу практического обучения. Я предполагал, что мы начнем с умывания лица, продолжим мытьем ушей и закончим отмыванием всех частей тела. То есть, что все у нас пойдет по определенной системе.

— Идите сюда! — крикнул я им.

Никто даже не шелохнулся. Все стояли на берегу и таращили глаза.

— Заходите в воду! Сюда, ко мне!

Все просто окаменели. Только тогда, когда я на них как следует прикрикнул, они начали по одному, потихоньку приближаться к воде. Прошло страшно много времени, пока мне удалось загнать их на самую мелкую воду.

— Ну, давайте, начинайте! Все, что буду делать я, вы будете повторять.

Джонни нацелил фотоаппарат.

Я намылил лицо. Все смотрели на меня, разинув рты. Кто знает, что они переживали в этот момент.

— Ну чего же вы боитесь?! — заорал я, так как у меня уже лопалось терпение. — Ведь это же самое обычное мыло.

Моему терпению и вправду приходил конец. Я умывался невероятно тщательно, я был чист, как никогда в жизни, а на них это действовало примерно как на мертвого припарки. Я попробовал переменить тактику.

— Вы только понюхайте, — сказал я сладким голосом. — Ведь мыльце пахнет просто восхитительно, не правда ли?

На этот раз они меня послушались, но лучше бы уж они этого не делали. Как только они принюхались к мылу, их лица перекосило от отвращения, все до единого жутко раскашлялись, и в нас полетела туча брызг от кашля.

Извините, но эта глава потребует от вас большой выдержки и в последующей своей части.

Свои ощущения я уж лучше не буду описывать. Джонни на безопасном расстоянии блевал в кустах. Негры же с омерзением побросали душистые куски мыла, бегом помчались обратно к лагерю и там плевались и кашляли не только весь вечер, но и всю ночь.

Я заплыл подальше, совершенно забыв про крокодилов.

Таким фиаско закончился мой эксперимент — попытка преодолеть тысячелетнюю традицию и научить племя туркано пользоваться мылом.

Плеваться, — вот что было их любимым занятием. Они очень много курили, среди них наверняка была масса туберкулезников и дистрофиков, но то же самое можно было сказать и о других племенах. Что же касается искусства плеваться, у племени туркано конкурентов просто не могло быть.