Он сказал, что орки похитили его дочь. Или ещё какую-то подобную чушь.

– Я пришел не за войной, – мой голос грохочет под сводами, заглушая хаос. Я говорю громко, чтобы все услышали. – Я пришел за справедливостью. Для неё.

Отец Лины медленно поднимается с места и презрительно смотрит на меня. Задирает подбородок, пытаясь казаться больше, значимее.

– Ты, чудовище, осмелился похитить мою дочь, и ещё говоришь о справедливости? – шипит он.

– Я не похищал её. Я дал ей выбор. То, чего вы ей никогда не давали. И Линариэль выбрала меня. А вас предали те, кому вы доверяли, – перевожу опять взгляд на Себастьяна.

По залу прокатывается удивлённый вдох. Кажется, им невероятно сложно представить, что эльфийка выбрала орка. Что ж. Таких эльфиек уже три. Представляю, их шок, если бы они увидели это.

Себастьян опускает глазами, изображая скорбь, но уголки его губ подрагивают от едва сдерживаемого торжества. Он чувствует себя в безопасности. Непотопляемым.

– Среди вас стоит предатель. Себастьян, – добавляю я, чтобы не осталось сомнений, на кого я тут намекаю.

– Он врёт! – выкрикивает Себастьян. – Не слушайте этого дикаря! Каждая секунда, что он дышит нашим воздухом – осквернение! Нужно уничтожить его! Отправить в темницу! Повесить!

Ярость, которую я сдерживаю всё это время, закипает во мне лавой. Слова заканчиваются. А раз они не работают, нужно применять силу. Проверенный способ.

Во мне просыпается естественный инстинкт. Природный, самый верный. Инстинкт защитить свою самку, сокрушить врага.

– Есть только одна правда, – рычу я, и мой взгляд приковывается к серебряному кубку, стоящему перед Себастьяном. – И она в этом вине.

И я делаю рывок.

Всё происходит за одно мгновение. Моё тело, привыкшее к молниеносным атакам в лесу, срывается с места. Стражники, застигнутые врасплох этой наглой отчаянностью, не успевают среагировать. Я прорываюсь сквозь их ряды, как таран.

Себастьян вскрикивает, его глаза расширяются от ужаса. Он пытается отшатнуться, но моя рука, словно железная клешня, впивается в его горло. Второй рукой я хватаю кубок.

– Открой свою гнилую пасть для правды! – реву я ему в лицо и с силой вливаю ему в глотку всё содержимое чаши.

Он давится, захлёбывается, вино смешивается со слюной и стекает по его подбородку. Он бьётся в моей хватке, как пойманная птица.

Потом на меня обрушивается вся тяжесть эльфийской стражи. Десять человек. Пятнадцать. Не разбираю. Они валят меня на пол, холодный камень больно бьёт по лицу.

Колени, локти, вес доспехов – всё давит на меня, выбивая воздух из лёгких. Я из последних сил поворачиваю голову и вижу Себастьяна. Он, кашляя и срывая голос, что-то кричит стражникам, его лицо перекошено истерической яростью.

И в этот самый миг грохочут тяжёлые двери.

В зал вводят кого-то.

Моё сердце замирает, делает одну отчаянную попытку вырваться из груди, а потом обрушивается в ледяную пропасть. Лина.

Её ведут под руки двое стражников, как самую отъявленную преступницу. Её лицо мертвенно-бледно, роскошные волосы в беспорядке рассыпались по плечам, платье испачкано. Но в её глазах – не страх, а яростный, неугасимый огонь, который я так люблю.

За ней – Сильвэрин и Фэйриэль, их головы гордо подняты, на щеках следы грязи и усталости, но позы говорят о несломленном духе. И Груг с Хелгаром. Их мощные руки скручены за спиной магическими путами, но они вышагивают с таким видом, будто это они захватили тронный зал и теперь снисходительно осматривают свою новую собственность.

И… Эрион? Рядом с ними. Его взгляд полон странной решимости, он смотрит прямо на старейшин, не отводя глаз. Его-то сюда как занесло?

И тут Лина замечает меня. Всё хладнокровие испаряется с её лица в одночасье.

– Азур!

Она делает отчаянный рывок вперёд, ко мне, но стражи грубо оттягивают её назад. Её пальцы сжимаются в беспомощные кулаки.

И тогда её взгляд, полный слёз и ярости, переводится на Себастьяна. Он, всё ещё давясь и вытирая рот, пытается придать своему лицу выражение оскорблённой невинности.

– Это всё ты! – начинает Лина ледяным тоном. – Ты стоишь за моей болезнью! Ты отравил меня! Ты пытался скинуть меня в обрыв! Всё это… всё это ради власти! Ты – жалкий, ничтожный эльф, готовый растоптать всё ради кресла в Совете!

Она выплевывает эти слова, и каждое из них звучит, как пощечина. Весь зал замер, заворожённый этим спектаклем. Даже отец Лины открывает рот и не может ничего сказать. Старейшины смотрят то на неё, то на Себастьяна. Давление на мои спину ослабевает – стражники тоже смотрят.

Себастьян застывает. Он смотрит на Лину, но в его глазах нет больше ни притворства, ни страха. Только пустота. Горькая, бездонная пустота.

Его взгляд медленно скользит по изумлённым лицам старейшин и останавливается на отце Лины.

Тишина становится невыносимой.

И он говорит. Всего два слова. Тихо, отрешённо:

– Да. Я.

После слов Себастьяна, после этого леденящего душу, простого признания – «Да. Я» – в зале воцаряется абсолютная, оглушающая тишина. Лица старейшин, прежде полные гнева и осуждения, теперь выражают лишь полнейшее, оглушающее непонимание. Они застыли, как изваяния.

Я вижу, как спина отца медленно сгибается, будто под невыносимой тяжестью. Он грузно опускается в своё кресло. Проводит рукой по своим волосам, взъерошивая идеальные пряди.

Себастьян стоит, его плечи опущены, маска благородства сброшена, обнажив серое, опустошённое лицо. Зелье правды сделало своё дело. Теперь он не сможет юлить и уворачиваться. Теперь он выдаст всю правду.

– Что… – голос одного из старейшин, древнего Элронда, дрожит от неверия. – Что ты натворил, мальчик?

Себастьян медленно поворачивается к нему. В его глазах отражается странное спокойствие обреченного. Хотя я вижу и другое. Он ещё пытается кое-как бороться, пытается сомкнуть губы, сжать челюсти, но они движутся против его воли, выталкивая наружу тихий, ужасающий шёпот.

– Я… это был я. Я подсыпал Линариэль зелье с ядом, от которого планировал её вылечить, спасти и стать героем, чтобы вы обратили на меня внимание и были благодарны. А когда этот план не сработал, я заплатил магам-отшельникам… чтобы они направили на Линариэль тёмную магию. Я собирался спасти её. Всё с той же целью. Стать спасителем. Стать тем, за кого вы захотите отдать свою дочь. Она должна была быть моей. Моё место в Совете… моё… все это должно было быть моим…

Я стою, слушаю это и понимаю, что была права. В каждой своей догадке. Себастьян чуть не добился своего. Я стояла в этом свадебном платье перед ним, я уже была почти его женой. Какая же мерзость!

Его репутация, его тщательно выстроенный образ благородного страдальца, рушится на глазах. Лица старейшин вытягиваются, на них появляется тошнотворное отвращение. Они отодвигаются от него, словно от заразного.

– Так и что я натворил? – тихо смеется он. – Я делал то, чему вы меня учили! Искал влияние. Силу. Я был недостаточно знатен, чтобы получить место в Совете по праву рождения. Но я мог заработать его! Связь с древним родом … благодарность за спасение его дочери… это был верный путь!

Он говорит, и слова льются грязной, откровенной рекой. Он рассказывает о том, как он смаковал собственную хитрость, наблюдая, как мой отец доверяет ему всё больше, как его стали приглашать на встречи Совета. Он говорит о своей ненависти ко мне за то, что я посмела полюбить другого, разрушив его идеально выстроенный план.

С каждым его словом лица старейшин становятся всё бледнее. Они отводят взгляды, не в силах вынести этого зрелища. Это не просто предательство. Это доказательство того, что яд лицемерия и жажды власти проник в самую сердцевину их мира.

Азур все ещё прижат к полу, но стража уже не давит на него с прежней силой. Их внимание тоже приковано к исповеди Себастьяна. Я вижу, как мускулы на спине Азура напряжены, но пока он не пытается вырваться.