Мы валимся на пол, кувыркаясь в клубах пыли. Он отбивается умело, словно играючи парирует мои атаки. Сильнее. Профессиональнее. Но во мне клокочет ярость затравленного зверя. Хочу отомстить не только за себя, но и за Азура, за ту боль, что стражник причинил.

Изловчившись, прижимаю его спиной к полу, придавливая коленом шею. Шарю лихорадочно по полу, ищу кинжал, чтобы закончить эту схватку, но он издает короткий, пронзительный свист.

Сердце обрывается. Всё кончено.

В мгновение ока в комнату врываются другие стражники. А за ними… мать.

Она стоит в дверях, замершая, как изваяние. Её безупречный халат, её идеально уложенные волосы – всё это кажется сейчас жуткой пародией. Она смотрит на меня, на моё испачканное платье, на мою кровь на щеке, на сломанные ставни, на стражника, который, воспользовавшись моментом, скрутил мои руки.

Она медленно, холодно качает головой.

– Зря ты это затеяла, дочь, – её голос безжизненный, как камень. – Неужели тебе не дорога жизнь этого орка?

Эти слова добивают меня. Я повисаю в руках стражников, рыдания разрывают грудь. Я снова чувствую себя обессиленной, раздавленной. Я снова проиграла. Впереди нет просвета, впереди одна тьма.

– Его зовут Азур! – кричу я сквозь слезы. – Я его люблю! Я не хочу его терять!

Мать закрывает глаза на мгновение, будто от головной боли. Когда открывает, в них – лишь ледяное неприятие. То самое, что я вижу уже не в первый раз. То самое, что отравляет моё сердце и мою любовь к Азуру.

– Я не могу понять. Что это? Магия? Чары? Я отказываюсь принимать эту твою… ошибку, – тянет он, сощурив глаза.

– Азур – не ошибка! – мой голос срывается на визг. – Ты ничего не понимаешь! Между нами самая настоящая любовь! Взаимная, чистая.

Она вздыхает, и в этом вздохе – конец всем надеждам.

– В темницу её, – отдает мама приказ, поворачиваясь к стражникам. – Чтобы до утра не сбежала.

Их руки, грубые и неумолимые, смыкаются на моих руках крепче. Меня выволакивают из моей комнаты, прочь от щели в ставне, в которой мерцала свобода. Прочь от лука на полу. Прочь от всего, что хоть как-то могло спасти меня.

Впереди только каменный холод темницы и неминуемый рассвет, который принесет либо гибель ему, либо вечное заточение мне.

Каменный мешок. Вот где я оказался. Это небольшое мерзкое помещение пропитано холодом, пронзая насквозь каждую косточку моего тела. Воздух здесь густой от сырости, отвратительного запаха плесени, смешанного с едким привкусом отчаяния, который, кажется, въелся в сами камни.

Я прихожу в себя не постепенно, а резко, словно от удара. Голова раскалывается, в висках стучит кровь, и первое, что накатывает на меня – это всепоглощающая, дикая ярость. Она бьет в виски горячим молотом, заставляет сжимать кулаки так, что кости трещат.

Лина. Где моя Лина? Что они с ней сделали, эти проклятые эльфы?

Подрываюсь на ноги, едва не падая от головокружения, и бросаюсь к двери. И сразу же сталкиваюсь с проблемой. Это не просто железо, нет. Поверхность отливает холодным, мертвенным сиянием, словно застывший лунный свет.

Магический металл. Проклятая, чёртова эльфийская магия, что запечатывает всё, что угодно. Они не идиоты, поняли, что я легко сломаю любую преграду, чтобы вернуть свою женщину.

Я бью по металлической двери плечом, с низким, утробным рёвом, в котором клокочет вся моя боль, всё моё отчаяние и бессилие. Отдача оглушает, выбивает воздух из лёгких, по гладкой поверхности бегут синие, жгучие искры, оставляя на плече горячий ожог.

Стена. Такая же. Неподатливая, холодная, насмешливая. Я бью по ней кулаком. Раз за разом. По тому же месту, где уже чувствую, как кожа начинает лопаться. Кожа на костяшках трескается, кровь окрашивает серый камень в ржавый, бурый цвет, но я не останавливаюсь.

Каждый удар по этой магической преграде отзывается в ладони, словно в неё вгоняют раскаленные иглы. Дымок поднимается от обожженной плоти, воздух наполняется тошнотворным запахом. Новые шрамы ложатся поверх старых, уже затянувшихся после битв рубцов.

Бесполезно. Но сдаться – значит признать, что они победили. Значит предать её. Предать мою Лину.

Я кричу от бессилия, от разъедающей меня изнутри ярости, из последних сил долбя стену, пока руки не начинают неметь, а в глазах не темнеет.

И вдруг – тишина. Неестественная, гнетущая. Такая плотная, что даже шум моих ударов, мой собственный хриплый рёв будто поглотила вата.

Я замираю, тяжело дыша, прислушиваясь. Ничего. Ни единого звука. Такого не бывает.

Что-то изменилось. Что-то сломалось в этой чёртовой темнице. И я должен понять. Может быть эльфы воздействуют на меня? Достало их моё шумное развлечение?

И тут дверь моей клетки беззвучно отъезжает в сторону. Не с грохотом, не скрипнув ни единым шарниром, не издав ни малейшего шороха, словно ее отодвинула сама тень.

Чертовщина какая-то…

И тут в проёме показываются знакомые силуэты.

Груг и Хелгар. Мои лучшие друзья. Их могучие, привычные тела кажутся призраками в странной, мерцающей дымке, что окутывает их, искажая очертания.

А между ними – две эльфийки. Сильвэрин и Фэйриэль.

Их тонкие, изящные пальцы сложены в сложном заклинании, на бледных лбах блестит пот, а глаза прикованы к невидимой точке. Они и есть причина этой жуткой тишины.

– Азур, живой, слава богам! – хрипит Груг, и его голос доносится будто из-под воды, искаженный магией. Он хватает меня за локоть, его хватка, как стальной капкан. – Шевелись, пока чары держат!

Их руки хватают меня, тянут из камеры.

Я спотыкаюсь о тела двух стражников, лежащих без сознания у порога, их эльфийские лица бледны, а дыхание ровное. Работа моих орков. Быстрая и чистая.

Мы несемся по коридору, как призраки, наши шаги не оставляют эха, наши тени не пляшут на стенах. Никто не поднимает тревоги. Артефакт сокрытия, который дал старый Варлок… он работает. Его серый камень, висящий на шее у Груга, пульсирует тусклым, едва заметным светом, словно бьющееся сердце.

Выбегаем на воздух. Темно. Я потерял счёт времени, но кажется вот-вот ночная темнота отступит, уступая место рассвету. Прохлада бьёт в лицо, но не приносит облегчения.

Я вырываюсь из их хватки, озираюсь по сторонам.

Мы в эльфийском поселении. Я вижу дома на деревьях, но кругом тишина. Они все спят ещё, но патруль может нас обнаружить. Надо поторапливаться. Но без моей эльфийки я никуда не уйду.

– Где Лина? – мой голос – низкое рычание, в котором клокочет вся моя тревога.

Сильвэрин и Фэйриэль переглядываются. По их лицам пробегает тень истинного, глубокого расстройства. Я вижу, что случилось что-то невероятное, ужасное. Предчувствие ледяной змеёй обвивается вокруг сердца, сжимая его в тисках, и становится невыносимо тяжело дышать.

Её родители… они ведь не могли сделать что-то страшное? Не могли убить её? Они даже меня, врага, оставили в живых в этом проклятом каменном мешке. Уж не стали бы они собственную дочь казнить за связь со мной?

Нет. Только не это. Они не могли!

Мозг отчаянно цепляется за эту мысль, пытаясь оттолкнуть надвигающийся ужас.

– Мы подслушали стражу, – тихо говорит Фэйриэль, опуская взгляд. – Её… её выдают замуж. На рассвете. За эльфа Себастьяна.

Слова бьют меня в грудь, словно кулак, выбивая весь воздух из легких. Мир сужается до одной точки, до этого проклятого имени – Себастьян.

Ярость, которую я тщетно пытался выбить из себя, долбя кулаками по стене, теперь обрушивается на меня с новой, всесокрушающей силой, застилая глаза кровавой пеленой. Из горла вырывается рык, от которого, кажется, сама ночь замирает, а воздух вокруг меня дрожит. Я стискиваю зубы так сильно, что челюсти сводит судорогой.

Я смотрю на небо, где уже чуть посветлело на востоке, предвестник проклятого рассвета, и сжимаю кулаки так, что свежие раны вновь сочатся кровью, обжигая ободранные костяшки. Капли падают на землю, словно предвещая что-то.