Рассвет. Они хотят продать её, как скот, как безвольную вещь? Другого объяснения я не вижу. Это не брак – это унижение, это приговор.

– Нам надо что-то решать, Азур, – хрипло говорит Хелгар, тыча пальцем в чащу, намекая на то, что нам пора убираться из поселения эльфов. – Действие артефакта не бесконечное. Нам нужно решать быстрее.

Я бросаю взгляд на ненавистные, высокомерные эльфийские шпили, где мучают мою любовь, где плетут свою паутину лжи, пытаясь навсегда запутать её в ней.

Бросить Лину на растерзание её ненормальной семейки? Оставить её с каким-то эльфом? Не бороться за свою женщину?

Безумная мысль.

Моя жизнь прочно связана с её жизнью. Мы с ней вместе. Мы с ней – одно целое. Она моя любовь. Не просто привязанность, не просто желание – а сама суть моего существования. Без вариантов. Без обсуждений.

– Тут нечего решать, – рычу я, и мой голос становится стальным, не терпящим возражений. – Я её не оставлю. Ни за что. А вы идите. Спасибо, что помогли, но дальше я сам.

Груг усмехается, обнажая клыки, и Хелгар хмыкает, качая головой.

– Даже не думай, вожак, – говорит Груг, и в его глазах пляшут озорные огоньки. – Такую заварушку мы точно не пропустим.

Меня ведут под руки, будто я не невеста, а осужденная на казнь. Что, впрочем, недалеко от истины.

Пальцы стражников впиваются в мои плечи с такой силой, что даже сквозь плотную ткань платья я чувствую их холодную, безжалостную хватку. Мои ноги подгибаются от слабости и отчаяния. Я беспомощно шаркаю по гладким, отполированным веками камням.

На мне шикарное платье. Истинный шедевр эльфийских портных, на создание которого ушли месяцы кропотливого труда. Оно струится по моим бёдрам мертвенно-белым саваном, а серебряные нити, украшающие его причудливыми узорами, холодят кожу.

Оно должно бы сделать меня прекрасной, но чувствую я себя лишь нарядной куклой, марионеткой, которую готовят для жертвоприношения на алтаре родовой гордости.

Щека под левым глазом пульсирует свежей, тонкой царапиной – память о моём ночном неудачном побеге, о сильных руках стражника, что вырвал меня из когтей свободы и втолкнул обратно в эту позолоченную клетку.

Каждый раз, когда я моргаю, тонкая нить боли напоминает мне о цене неповиновения.

Я не могу сдержать слез. Они беззвучно текут горячими, солеными дорожками по лицу. Капают на дорогую ткань платья, оставляя мокрые пятна.

Ритуал проходит в Священной Роще, под сенью древних, молчаливых дубов, чьи ветви, словно скорбные руки, заслоняют блеклое утреннее небо. Здесь нет толпы, нет праздных зевак. Только родители – мать с каменным лицом, отец с непроницаемой маской высокомерия – и несколько членов совета старейшин. Их строгие лица выражают не радость, а холодное, расчетливое одобрение.

Сделка заключается, честь рода защищается.

Всё идёт по плану. Позор будет сокрыт.

Дочь упакована и готова к передаче новому владельцу.

Жрец, древний, как сами деревья, его сухой, тихий голос произносит звучные и давно пустые для меня слова ритуала. Он говорит о долге, чести, единстве крови. Ни слова о любви. Её здесь никогда и не ждёт.

Воздух дрожит от магии предков. Я чувствую её гнетущую тяжесть на плечах, она давит на меня, пытаясь пригнуть мою голову в покорном поклоне. Но что-то внутри меня, маленькое и упрямое, сопротивляется.

– Перестань плакать, ты оскверняешь обряд! – шипит мне на ухо мама, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую запах ее духов – удушливый аромат ночных цветов, который теперь будет вечно ассоциироваться у меня с предательством.

Но я не могу остановиться. К чему вся эта комедия? Все присутствующие прекрасно знают, что я – пленница на этом празднике жизни. Что мое сердце разбито, а душа истоптана.

Но я не хочу сдаваться. У меня созрел отчаянный, последний план. Если я не могу жить с Азуром, я не буду жить вовсе. Я оскверню этот обряд так, чтобы сами духи предков отвернулись от меня и покарали. Лучше смерть, чем вечное рабство в объятиях ненавистного эльфа.

Прости, Азур. Прости, что выбрала такой путь. Но главное – тебя отпустят. Ты будешь жить. И в этом есть слабое утешение. У меня есть только вера в то, что родители выполнят последнюю волю дочери. Священный долг, который нерушим.

И вот наконец наступает кульминация этого обряда.

Жрец с немым благоговением подносит нам, мне и Себастьяну, ритуальную чашу из цельного горного хрусталя. Она ловит первые лучи восходящего солнца и играет ими, словно насмехаясь. Внутри плещется золотистый нектар – сладкий символ единения душ, которые должны слиться в вечной, лицемерной гармонии.

Себастьян холодными, безжизненными пальцами берёт мою руку, чтобы помочь (хотя скорее заставить) меня поднести чашу к губам. Его взгляд, скользящий по мне поверхностно, как по вещи, говорит громче любых слов: «Ты моя собственность. Удачная покупка с большой скидкой».

И тогда океан боли, унижения и ярости, который копился все эти часы, дни, недели, вырывается наружу. Я смотрю в его высокомерные глаза, полные алчной, самодовольной победы, и чувствую, как по горлу поднимается горький ком презрения.

Я не пью. Я делаю короткий, резкий вдох и с силой выдуваю воздух, плюя прямо в сияющую жидкость.

Тишина, воцарившаяся в Роще, становится оглушительной, физически давящей. Даже ветер в ветвях древних дубов замирает.

Моя слюна, смешавшись с золотистым нектаром, медленно, словно живая, опускается на дно чаши, клубясь тёмным облачком. Она – чёрная метка, оскверняющая саму суть их душных традиций.

Себастьяна будто ударяет током. Его идеальное, выточенное лицо искажается гримасой чистейшей, неприкрытой ярости. Он бледнеет, как полотно, а его пальцы впиваются мне в запястье с такой силой, что я слышу хруст своих костей и сдерживаю стон.

– Линариэль! – вскрикивает мать, и в её голосе – панический ужас и беспомощная ярость. – Ты плюешь на наших духов! На наших предков! Что ты наделала?!

Отец делает резкий шаг вперёд, его глаза, всегда такие холодные, теперь сужены до опасных щелочек, и в них читается немедленная расправа. Я готова к ней. Я встречаю его взгляд, и в моих глазах он должен увидеть не страх, а вызов. Я готова умереть.

И в этот миг, будто в ответ на мою готовность, из-за деревьев, из клочьев утреннего тумана, доносится звук, от которого застывает кровь в жилах. Рёв. Не человеческий, не эльфийский. Глубокий, первобытный, яростный, полный дикой силы, боли и безграничной ярости. Рёв орка.

И словно по мановению волшебной палочки, стражники, стоявшие по периметру неподвижными статуями, начинают падать. Один, другой, третий. Беззвучно, мягко, словно подкошенные, они оседают на покрытый мхом камень. В их шеи и спины впиваются крошечные, почти невидимые дротики, наконечники которых отливают липким блеском сонного зелья.

Из-за стволов дубов выходят они. Сильвэрин и Фэйриэль. Их прекрасные лица искажены напряжением, в руках – изящные духовые трубки. А следом, подавляя всё вокруг своей массой – Груг и Хелгар. Их могучие мышцы играют под зелёной кожей, в руках они сжимают оружие, готовое к бою.

И среди них мой взгляд выхватывает его.

Азур стоит на краю поляны, его грудь вздымается от гнева и быстрого бега. В его глазах – буря, ураган, готовый смести всё на своем пути. Но когда его взгляд находит меня, в нём на мгновение вспыхивает такое облегчение, такая боль и такая бесконечная, безоговорочная любовь, что у меня перехватывает дыхание и сердце замирает, чтобы потом забиться в бешеном ритме надежды.

Наши взгляды встречаются, сцепляются, и весь мир сужается до пространства между нами. Все остальное – лишь шум, фон, не имеющий значения. Азур!

Но лезвие холода у моего горла возвращает меня в жуткую реальность. Себастьян, воспользовавшись всеобщим шоком, резко дергает меня к себе, прижимая спиной к своей груди. Острое лезвие церемониального кинжала впивается в кожу у самой шеи. Я чувствую, как по коже, обжигая, струйкой скатывается капля моей крови.