Следующая.

«Мера поворота действия».

Я даже не стал искать человеческое слово. Их было несколько. Момент. Угол.

Основы не были буквами. И не были слогами.

Они были понятиями. Не вещами, а способами, которыми вещи ведут себя в мире. Просто объяснялись они языком цивилизации, которая жила под землёй, в крепостях. Поэтому вместо «энергия» они говорили «запас жара» или «сила, ещё не ставшая работой». Вместо «вектор» говорили «куда толкает камень, если дать ему выбор». Вместо «сопротивление» говорили «упрямство материала».

Не всё сразу стало понятнее. Не сразу. Нет. Но я начал спрашивать.

Мы провели за книгой много времени. Сколько, не знаю. В Подземье вообще трудно со временем, если не следить за гонгами. Нам приносили пиво. Потом еду. Потом снова пиво. Ученицы приходили и уходили. Кто-то задавал Фруне вопросы. Она отвечала коротко, не повышая голоса.

Один раз она сделала мне знак подождать. Группа взъерошенных мастеров принесла ей здоровенный чертёж подъёмного механизма, и она, выслушав их жалобы на то, что опять сломался бронзовый палец, сказала:

— Попробуйте другой, — одновременно она подала знак одной из помощниц. — Дай им коническую зубную передачу. Отлейте и посмотрите, как будет держать нагрузку.

Мастера унесли новый чертёж с выражением лица, с каким уносят лекарство для родственника, которое может вытащить его с того света.

Я листал бронзовую книгу, и постепенно в голове возникало странное ощущение. Будто я всю жизнь смотрел на руны как на красивые узоры со смыслом. А теперь оказалось, что внутри спрятаны какие-то механизмы, рычаги или, даже вернее, формулы.

За очередной кружкой пива Фруна вдруг спросила:

— Зачем тебе это?

Я застыл.

Вопрос был сказан ровно. Без нажима. Без подозрения. Даже мягко. Но он ударил быстро и точно, как лопата Торва.

— Ну... — сказал я, пытаясь скрыть ошеломление.

И всё.

В голове сразу возник красивый, крепкий, почти правдивый ответ. Что я гравёр. Что мне интересно. Что после Оракула я понял, как мало знаю. Что хочу быть полезен. Можно даже накинуть, что руны нужны в дороге. В работе, лучше в работе. И вообще, времена странные. Благословение Торва, Фруна, Фейтхолл, Вавеллит, святилища, камнежоры, да и вообще.

Я даже открыл рот.

И тут тело Скьеля решило, что предательство рода, богов, бороды и собственного достоинства в список сегодняшних дел не входит.

У меня вспотела спина. И ладони. Потом почему-то нос. Нос не вспотел, нет. Он зачесался. Ужасно. Так, будто на нём внезапно вылупились очень маленькие прыгунки и начали там строить гнездо. Глаза метались по сторонам, как будто я следил за арбалетными болтами во время перестрелки. Горло пересохло. Я сглотнул. Потом понял, что сглотнул слишком громко. Потом понял, что молчу слишком долго. Потом понял, что теперь уже точно выгляжу как ребёнок, который стоит рядом с разбитой кружкой и собирается рассказать, что это она сама упала.

Фруна ждала.

— Я... — начал я и почесал нос.

Она посмотрела на мой палец. Я немедленно убрал руку.

— Я хочу быть полезен, — сказал я.

Фруна молчала.

Я почувствовал, как у меня краснеют уши. По-настоящему. Горят. Проклятая дварфийская физиология. Человеку врать, конечно, тоже неприятно, если он не профессионал. Но человек хотя бы может сделать лицо кирпичом и надеяться, что прокатит. Дварф, похоже, когда врёт уважаемой старухе, превращается в сигнальный фонарь.

— Нет, — выдохнул я. — Не так.

Фруна чуть наклонила голову.

Я посмотрел на бронзовую книгу. На шестьдесят четыре Основы. Осторожно перевернул наугад несколько страниц. Посмотрел на знак запаса жара. На свои мокрые пальцы.

— Мне нужно наполнить руны магией, — сказал я.

Я заставил себя продолжить:

— Мне это велел бог. Лофт. Или тот, кто назвался Лофтом. Восьмой, статуи которого отворачивают от света везде, кроме как тут. И он поставил срок. Я не понимаю, как это сделать. Я даже не понимаю, что именно он хочет. Но обещание я дал. А обещание, данное богу, как я понимаю, лучше не носить с собой в мешке слишком долго.

Фруна смотрела на меня. Всё ещё как добрая бабушка.

— Такое случается, — наконец сказала она. — И что ты будешь делать теперь?

— Пробовать, — пожал я плечами.

— Может, он сказал тебе что-то ещё? Показал, как именно это сделать? — спросила Фруна.

— Нет. Не успел. Он разозлился на меня и чуть не задушил. Статуей, — я вздохнул. — А, хотя нет. Ещё до этого Лофт сказал, что у меня просто само получится.

— Хейти. Его зовут Хейти, — сказала Фруна. — Значит, это не он сказал тебе прийти ко мне?

— Нет, я сам. Подумал, что кто может знать...

— Может, он велел тебе пойти куда-то ещё? Что-то узнать? Сделать? — Фруна перебила меня, кажется, даже не заметив этого. Она цепко смотрела мне в глаза.

Я задумался.

— Нет, — наконец ответил я. — Не припоминаю такого. Только придумать новые руны, которые творят волшебство.

— Это хорошее дело, — сказала Фруна. — Или пока выглядит таким. Что ты сам думаешь делать теперь?

— Попробую начертать руну, — сказал я.

— Сделай это прямо сейчас, — Фруна ткнула пальцем. — Вон там у нас есть место гравёра.

Место гравёра у Фруны оказалось таким, каким и должно быть место гравёра, если его делали дварфы, которые знают цену порядку и совсем не знают цену пустому месту.

Верстак был низкий, тяжёлый, каменный, с бронзовыми накладками по углам. По краям шли желоба для стружки. В них уже лежала тонкая медная пыль, заботливо сметённая в сторону. Над столешницей висела лампа на шарнирной бронзовой руке. Шарниров было больше, чем нужно, зато каждый двигался мягко, как мысль мастера после третьей кружки. На стене перед верстаком висели небольшие пластины с образцами реза: прямой, косой, глубокий, поверхностный, двойной, с поднутрением, для меди, для бронзы, для мягкого золота, для камня с вредным характером.

В общем, нормальная дварфийская обстановка. Всё на месте. Всё тщательно подогнанно. Всё украшено. Ведь вещь без узора это не красиво. А мы ценим красоту.

Разумеется, у меня с собой был пенал.

Не большой. Просто на всякий случай. Дварф, который ходит без любимых инструментов своей професии на поясе, странный дварф. Либо у него они большие и приходится носить в мешке. Мой пенал был из плотной грибнины, окованной бронзой, с внутренними гнёздами под резцы. Я раскрыл его, аккуратно выложил на ткань три любимых штихеля, тонкий разметочный стилус, крючок для снятия стружки, маленький молоточек и гладилку. Потом поставил кружку в специальный держатель сбоку от верстака.

Держатель был правильный. Глубокий. С подпружиненной бронзовой лапой, чтобы кружку не сшибить локтем. Я сразу проникся уважением к месту. Тут понимали, что вдохновение вдохновением, а пиво ронять нельзя.

Одна из учениц принесла мне медную пластину. Небольшую, толщиной с хороший ноготь, уже отожжённую и очищенную. Примерно такие использовали для нагревательных рун. Ещё она положила рядом кусок выделанной кожи и стилус для черновика.

Я сел.

Взял стилус.

Посмотрел на медную пластину.

Пластина посмотрела на меня в ответ всем своим медным безмолвием.

И вот тут, как назло, в голове не оказалось ничего, кроме:

Е равно эм цэ квадрат.

Я уставился в кожу.

Е равно эм цэ квадрат.

Великая формула из моего мира. Почти магическая. Одна из тех вещей, которые даже полный болван знает, потому что видел на футболках, кружках, постерах, мемах и в кино про очень умных людей. И тебе тоже очень нравится, потому что тебе эта формула проста и понятна. Пока ты не узнаешь, что это квинтэссенция пухлой книжки сплошных математических расчетов, где одно вытекает из другого. Теория мироздания основанная на чистой метаматематике.

Эйнштейн смотрел на меня из глубин памяти, высунув язык. Видимо, тоже не знал, что делать с дварфийскими рунами.

Хотя, этот псих бы что-то придумал. Мне бы малость его безумия.