Именно заставляли.

Не звали, не приглашали, не просили. Одна такая широкая, как хороший верстак, дварфийка ухватила молодого механика за ухо и повела к столу, пока тот пытался объяснить, что ему осталось всего две линии наметить. Другая просто забрала у мастера инструмент и положила его себе в карман. Мастер проводил инструмент взглядом, полным такой тоски, что я едва не прослезился.

Но к столу пошёл.

Во главе стола, словно виновник торжества, сидел Стур.

И он был абсолютно счастлив. На его культе красовался новенький, блестящий протез с бронзовыми гранями и рунными орнаментами. Стур сжимал и разжимал кулак, потом проворачивал руку с вкусно хрустящим звуком хорошо работающего механизма, фиксировал запястье, опускал, брал кружку, отпивал, потом разворачивал руку вниз, брал что-нибудь со стола и подносил ко рту. Рядом сиял улыбкой Браск.

Впрочем, похоже, мы двое были единственными, кто радовался за Стура. Не считая его самого. Все остальные были абсолютно недовольны его протезом. Только об этом и шли разговоры за столом. Надо было сделать вот так. Нет, вот так. Здесь слишком тонко. Здесь слишком толсто. Пальцы сгибаются плохо. Рука проворачивается не так. Никуда не годится. Камнежоры испражняются тщательнее и умнее. Надо переделать.

Похоже, моя руна, которую я создавал именно для шарнира, по по каким-то причинам не оказалась чем-то вроде крутящего момента. Её даже уже гравировали на шестерёнках. С этим были какие-то сложности, и лучше выходило именно работа на сгиб. Из-за этого тот, кто разрабатывал сочленение, вернее, даже механический сустав для запястья Стура, малость задушнил и завозился, а потом вырубился после нанесения руны. В общем, то ли она не подошла по размерам, то ли ещё что. Короче, производственные проблемы.

Было очевидно, что они сделают всё заново и лучше. А я подумал, что не стоит вставать на пути поезда из бешеных дварфов, стремящихся к совершенству. Как, впрочем, и садиться в его вагон я тоже пока не собирался.

Мне было интересно другое.

Я подсел к Браску. Я не раз видел, как он украдкой рисует что-то на том листе, который у него был. И сейчас я хотел предложить ему... Воспользоваться случаем. А что? Имеем право.

И я спросил:

— Уж прости, но я заметил, что ты что-то чертишь у себя на листе. Что же там было? Может быть, сейчас самое время показать?

Браск внимательно посмотрел на меня, а потом полез в сумку на поясе, с которой никогда не расставался, достал оттуда лист и развернул его. Очень скоро нам начали заглядывать через плечо.

Браск прекрасно рисует, первое о чем я подумал. Потом, что это же прекрасный чертёж. Несколько дварфийский, то есть весьма годный чертёж, дающий внятное представление о том, как и что нужно сделать, чтобы построить изображённое. С дварфом для масштаба. И всё же отчасти это был скорее рисунок, как у Леонардо да Винчи.

Все смотрели. Не могу сказать, что в немом восхищении, но несомненно были впечатлены. Устройство было, по меньшей мере, немаленьким, если не сказать огромным. Размером, ну, похоже, с Эйфелеву башню. Ладно, меньше. Но здоровенным.

— Что это? — наконец не выдержал я.

— Дробилка, — ответил мне кто-то из механиков. — Ведь верно? Это же дробилка!

— Впечатляюще, — выдохнул кто-то.

Честно говоря, несмотря на все механизмы, на весь очевидный прогресс, руду здесь зачастую мололи сами. Молотами. Особенно камни помельче, когда находились достаточно упоротые дварфы и достаточно злая необходимость.

В основном, конечно, большую часть работы делали здоровенными каменными молотами, которые поднимались с помощью водяного привода от колеса. Молот поднимался, падал, бил. Поднимался, падал, бил. Было в этом что-то от самих дварфов. При достаточном упорстве такие молоты могли раскрошить всё в пыль.

Но были и проблемы. Надо было везти руду туда, где рядом есть достаточно мощная горная речка. Потом везти обратно то, что получилось. Потом чинить молоты. Потом ругаться с теми, кто чинит молоты, доказывая, что нормально ты в дробилку руду засыпал. В общем, логистика.

Устройство Браска не имело с этим почти ничего общего. За исключением того, что привод тоже был от воды. То есть проблемы-то оставались те же.

В центре чертежа стояла здоровенная каменная башня. Воронка сверху. Внутри, если верить разрезам, находилось что-то вроде вложенных друг в друга зубастых колец, каменных щёк, бронзовых валов и хитрой системы наклонных плит. Руда должна была сыпаться сверху, проваливаться ниже, застревать, крошиться, снова проваливаться, снова крошиться, пока не превращалась в достаточно мелкую массу, чтобы уйти в нижний жёлоб.

Вот только из-за размеров это была уже не просто механика. Это была политика, экономика и даже, возможно, религиозный подвиг. Рунные пластины, которые можно пустить обустройство целой цитадели, Браск предлагал поставить внутрь огромной каменной дробилки. Не говоря уже о том, сколько меди и бронзы на это уйдёт. Возможно, годовая добыча, например, Медного Горна. Ради того, чтобы молоть больше руды. Только где её столько взять?

— Будет ли это работать? — озвучил мои сомнения кто-то сзади.

— Будет, — мрачно сказал Браск.

— А если сначала сделать маленькую? — осторожно предложил я. — Ну, проверочную. С кружку. Или хотя бы с большую бочку. Посмотреть, как она ведёт себя, что там на валу, как порода входит между...

Браск медленно повернулся ко мне.

Вот именно медленно. Как каменная дверь, которую выдавил снаружи кто-то не просто большой, а огромный.

— Маленькую? — переспросил он.

— Для пробы.

— Для пробы, — повторил Браск.

Он ткнул пальцем в чертёж.

— В маленькой нет смысла!

Так мы и узнали, почему Браска попёрли из его цитадели. Он был несомненно талантливым механиком. Но совершенно не терпел полумер. Или просто тяготел к великому.

К моему великому счастью, он попал в нужное окружение: словно добрые и понимающие доктора, старые мастера его успокоили. Потом забрали чертёж, торжественно и даже с ударами в грудь, чтобы поместить его в сокровищницу знаний. Не Братска, чертеж. Уверен, такая тут была. Я поверил. Браск тоже.

Поев ровно столько, чтобы удовлетворить суровых старушек, мастера вернулись к работе. Некоторое время я ходил вокруг чертёжных столов и думал, что я самый умный.

Это было приятно. Даже очень. Редкое, тёплое чувство: вот сейчас я, человек из другого мира, принесу этим широким бородатым ребятам огонь Прометея, лампочку Эдисона и, возможно, даже айфон. Не, нахрен айфон. Я сделаю им огромного человекоподобного робота! Потому что если у нас есть руны, шестерни и дварфы, которые в состоянии сделать механизм размером с башню просто потому, что маленький им неинтересен, то почему бы не собрать огромного бронзового дварфа? Ну, или доспех. Или механического камнежора. Или что-нибудь, что будет идти впереди хирда и превращать врагов в кашу.

Потом я понял, что всё это уже придумали до меня.

Разумеется, придумали. Я же был среди дварфов. Упёртых, занудных, страдающих от нехватки ресурсов и способных до хрипа спорить о форме зубца на шестерне. Если какая-то идея могла прийти в голову мастеру, она уже приходила. Возможно, ещё триста лет назад. Возможно, её уже вычерчивали, обсмеивали, проклинали, забывали, снова находили и опять обсмеивали.

Оказалось, даже для того, чтобы протез Стура работал дольше, чем четверть периода нормальной работы, в него приходилось вкладывать небольшие бруски золота. Забавно, но формой эти цилиндрики были очень похожи на батарейки. Только дороже. Гораздо дороже. Один такой брусок позволял рунам держать усилие примерно около часа, если Стур просто ел, пил, сжимал пальцы и изображал счастье. Если же он попробует этой рукой держать щит или, к примеру, ударить молотом, запас уйдёт быстрее.

— Насколько быстрее? — спросил я.

— Быстрее, — ответил один из мастеров.

И все сочли ответ достаточным.

Вот поэтому над чертёжными столами и шла напряжённая работа. Отвергался один чертёж за другим. Не потому, что они были плохие. Плохие тут даже не успевали стать чертежами. Хороший дварфийский мастер мог посмотреть на первую линию, помолчать и сказать: «нет». И в этом «нет» уже содержались расчёты, опыт, память и заранее снисхождение к ученикам, которые всё равно попробуют.