Страх ударил Розу под коленки; она глухо гукнулась на траву и запричитала: «Grosser Gott! Grosser Gott!»[9] Дядя Конрад окостенел. Эрдман тоже как будто прирос к земле, зажав под мышкой пустое ружье. И только Дедушка, казалось, ничуть не потерял присутствия духа: ни секунды не колеблясь, он подбежал к гамаку и обеими руками зачерпнул огромную пригоршню пчел.

«Забери Honig’а», — сказал он Конраду.

По большому счету, ситуация, какой бы трагической она ни казалась, была скорее из ряда вон выходящей, нежели действительно опасной — в период роения пчелы обычно никого не жалят. Главная угроза состояла в том, что я мог попросту задохнуться под роем или, разоравшись всерьез, вдохнуть полный рот пчел. Но даже и эти несчастья оказались чисто теоретическими, ибо, стоило только Дедушке снять с моей головы две горсти насекомых и осторожно опустить их в смежную часть пчелиной кучи, он увидел, что мое лицо тесно прижато к материнскому боку, а сверху еще и прикрыто грудью. Конрад выдернул меня из гамака, как из грядки, и передал тете Розе, которая по-прежнему сидела на земле и причитала.

«Открой улей», — Дедушка отдал ему следующий приказ и зачерпнул сразу полроя, единой, опадающей комками густой массой. Этот жест мигом расколдовал мистера Эрдмана.

«Ни черта подобного, Том, моих пчел тебе не видать!»

«Его пчел, слыхали!» — Дедушка быстрым шагом донес свою ношу до открытого улья.

«Я в бинокль наблюдал! Они поднялись из моих ульев!»

«Они сели на мою девчонку. Знаю я, на что ты пялился». Он вернулся за оставшимися пчелами. Гамак был как раз между соперниками; Эрдман положил дробовик на траву и собрался было сгрести пчелиный клубок сам — но так и не решился взять его голыми руками, да еще с такого насеста.

Увидев, что главная опасность миновала, а соперник трепещет, Дедушка изобразил на лице этакую бесшабашную готовность идти на компромиссы.

«Что ж, пусть за нас решит случай, — милостиво предложил он. — Я возьму все, что на правой, а ты — все, что на левой. У кого окажется царица, тот, значит, и выиграл весь рой».

Нашему соседу было не до шуток. Он, растопырив руки, завис над гамаком:

«Это просто грабеж!»

Дедушка пожал плечами:

«Тогда забирай их ты, Вилли. Только быстро, пока они ее не ужалили».

«Черт подери… — Мистер Эрдман насупился, унылый сгусток противоречивых импульсов. — Мне надо надеть перчатки».

«Перчатки! — Отец моего отца изобразил самое искреннее удивление, — Ach, Энди, не переживай! Ну, тогда смотри».

Спокойно, как будто набирая снегу на большой рыхлый снежок, он сгреб еще одну кучу пчел. Матушка дернулась и захныкала. Теперь только отдельные пчелы, по одной, по две, ползали по ней или обыскивали воздух в поисках пропавших товарищей. Конрад, бормоча что-то жизнеутверждающее, подошел поближе, смахнул их и осторожно задернул полы кимоно. У меня осталось такое чувство, что будто бы он даже поцеловал мою матушку, еле заметно, в лоб. Дедушка помедлил еще немного, смакуя отчаяние соседа и собственное безразличие к пчелам. Потом, в наилучшем расположении духа, отвернулся и пошел к улью.

«Alle Donner![10] Ему нужен оперный бинокль, чтоб на нее полюбоваться, и перчатки, чтобы до нее дотронуться! Конрад, ты нас извини, мы считали тебя застенчивым, но мы тогда не знали Вилли! Вот Карл услышит про эту историю — ой, что будет! Что будет!»

Дядя Конрад, можно сказать, давно привык к подобной грубости; к тому же он был занят воскрешением Матушки из мертвых. Но Эрдман, которого факт воровства пчел уязвил так больно, как никогда не жалили сами пчелы, впал в неистовство; он подхватил свой шест с приманкой и, с яростным воплем, на выпаде ибо Дедушка уже почти успел уйти за пределы досягаемости — обрушил на плечо своего мучителя. Напрасно Конрад пытался упредить его криком, и уж совсем напрасно он попытался вмешаться; Эрдман по инерции полетел головой вперед и прямо в гамак, а когда Конрад бросился с противоположной стороны ему навстречу, пытаясь закрыть собой амбразуру, кончилось это тем, что они оба упали более или менее поперек моей матушки. Гамак в головах оторвался от натянутой веревки, и они все разом рухнули в клевер. Но тут вернулся взбеленившийся Дедушка с полными руками пчел: шест пришелся ему в плечо, но по дороге весьма болезненно смазал по уху. Совершенно выйдя из себя, он взревел отчаянным громовым раскатом и обрушил на неразволочный узел из греховодников и жертв прегрешения свою золотую молнию.

К этому времени самый факт моего чудесного спасения и моя откровенная потребность в утешении подняли на ноги тетю Розу; она была единственным сторонним созерцателем этой быстротекущей схватки: атака, отбив, падение и, под конец, всеобщее возмездие. Однако мы с Питером были теперь у нее под крылом, и на сей раз колени ей не отказали; она схватила моего братца за руку и кинулась с нами обоими со двора прочь.

Тем временем в Благодати, несмотря на ружейные выстрелы и звон тарелок, служба шла своим чередом, и только кое-где были отмечены некоторое замешательство и перестрелка взглядами. Прошел гимн, потом Символ веры, молитва, далее в порядке следования антифон, отрывок из Писания и Слава в вышних Богу, и так понемногу добрались уже до объявлений и сбора пожертвований. Среди прихожан объявился ребенок, которого принесли на крещение, и молодой священник пригласил к купели его родителей и крестных.

«Возлюблены вы, — уверял он, — ибо аки все люди, аще падшие в Адаме, рождены во Христе Искупителе, наследники жизни вечной и спасительной благодати Духа Святаго удостоены; и, как глаголет Христос наш Спаситель: «Не бойся, малое стадо! Ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство»; так вознесем же молитву нашу к Отцу нашему иже еси на небесах через Господа нашего Иисуса Христа, дабы не оставил Он благодатью Своей сие дитя малое, принимающее ныне святое крещение, во всеблагой милости Своей…»

Здесь ритуал пришлось прервать, ибо в задней части церкви возник страшный шум: уверенность тети Розы в том, что судный день для ее семейства настанет с минуты на минуту, мигом пронесла ее через улицу и вверх по каменным ступеням, чтобы оставить ее на пороге святилища. Она встала со мной и с Питером в преддверии, и мы втроем устроили там ад кромешный, и получилось у нас тем более доходчиво, что все до единой двери были открыты настежь, дабы правоверных охолаживали сквознячки.

«Убийство первой степени!» — возопила Роза; более действенного сигнала тревоги она придумать не могла. Opгáн замолк, священник тоже; все, кто был в церкви, обернулись к ней; привратники и прихожане-заднескамеечники бросились выяснять, в чем дело, но так и не смогли добиться от нас сколь-нибудь внятного отчета о наших бедах. Однако имена «папа Том» и «Вилли Эрдман» были произнесены достаточно внятно, чтобы по крайней мере локализовать место трагедии. Миссис Мейн, жена проповедника, увела нас от церковных дверей, обещая вожделенное укрытие в стенах личных комнат священника; к нашему дому уже отправилась представительная делегация мирян, а преподобный доктор Мейн, отдав распоряжение, чтобы за ним, в случае необходимости, тут же прислали, призвал свою разбредшуюся паству к молитве.

Дедушкиным жертвам потребовалось совсем немного времени, чтобы прочувствовать новую, невесть откуда свалившуюся на них угрозу, ибо пчелиному терпению пришел предел. Куда упал комок, никто вспомнить так и не смог; он тут же распался на отдельных разъяренных пчел. Поднялся вой, замелькали конечности. Конрад и Вилли Эрдман метнулись в разные стороны и принялись как эпилептики, молотя руками и ногами, кататься по траве. За ними бросился Дедушка, он хлопал руками как крыльями и кричал: «Nein, lieber Gott[11], кусайте Вилли, Вилли кусайте!» Одна только Матушка даже и не пробовала защищаться; потеряв сознание от одного ужаса Господня и очнувшись в самый раз к другому, она теперь тихо лежала и плакала, там, где ее уронили; вверх ногами, ничего не понимая, не имея даже сил прикрыться.