2. Озеро Эри

Сперва мы учимся умению испортить все, что можно, и лишь потом приходит мудрость: понять и воздержаться. Вот договор подписан, но рак уже щекочет тебе кости. Пока я не убил отца и не уложил мать в койку, я не видел и не знал, что я Эдип. Слишком поздно, таянья полярных льдов уже не остановишь. Венеция оседает; Южная Америка взлетает на воздух.

Давайте выколем себе глаза.

Слишком поздно: нашей решимости — даже на брошку — не хватит.

Начало: в середине, чуть после середины, готово почти на три четверти, скоро уже и конец. Подумать только, и все это время одна и та же дрянь: бесстрастность, голые абстракции, pro, dis. А будет еще того хуже. Имеет ли смысл продолжать?

Сюжет и тема: понятия и представления, еще не успевшие проявиться в полной мере, но уже искаженные. Конфликт, перипетии, кульминации нет. Худшее впереди. Все на свете ведет в никуда: будущее время; прошедшее время; настоящее время. Превосходная степень сравнения. Вот последний вопрос: неужто ничто нельзя осмыслить? Разве этот вопрос не последний? Если нет, то конец близок. То есть в буквальном смысле. Просто больше так нельзя, и все.

Кажется, она идет сюда. История нашей жизни. Последнее испытание. Попытайтесь заполнить пустые места. Единственная надежда — попробовать заполнить пустоту. Сотри с лица земли то, чего не можешь встретить лицом к лицу, или заполняй пустоты. Словами или, еще того, большим количеством слов, иначе я его заполню этим существительным в творительном падеже. Дада, это она уже говорила. Я думаю. И что теперь. Все на свете уже было когда-то сказано, и повторяется вновь и вновь; мне все это надоело не меньше твоего; нечего сказать. Скажи: нечего.

Что нового? Ничего. Стандартная фраза в начале художественного текста. Интригует и берет за живое. Прости, если я помешала Литературному Процессу, сказала она, и тон ее придаточного предложения имел означать не злую, добродушную иронию, однако в действительности здесь звучала плохо прикрытая — и оттого еще более агрессивная — стервозина. Конфликт задан, хотя детали еще прорабатывать и прорабатывать. Конфликт стандартный. Давайте опустим ненужные подробности. Чего тебе от меня нужно? О чем будет история — на сей раз? Все та же старая история. Просто подумала, дай загляну, вдруг ты все еще здесь. Чуть раньше. Что? Я сказал, хватит. Слишком поздно. Может, начнем сначала? Что прошло, то прошло. Да нет, совсем наоборот, то, что ушло навсегда, всегда с нами. В настоящем. А будущее? Пустота. А это все — всего лишь наполнитель. Не вешайте трубку.

Все еще. В каком это смысле? Среди герундиев. И что сие имеет означать? Ты что, всерьез вообразила, что я намерен заполнять пустые места? С какой стати? А с другой стороны, почему бы и нет? С чего это ты решила, что я не стану вместо этого заполнять пустые места? Беседа, так сказать. Будем продолжать или закончим прямо здесь и сейчас, а, как тебе кажется? Неопределенность. Мне-то плевать, и на это в том числе. В любом случае скоро все кончится. Вот только становится все хуже и хуже. Что бы ни случилось, кончится все отвратительно. Давай по крайней мере хоть раз поговорим по- настоящему. Диалог или монолог? А с самого начала — что это было такое? А почему ты меня об этом спрашиваешь? Ну что теперь на это скажешь, когда уже столько времени прошло? Дай-ка подумать; я просто хочу подумать. Все та же история. Или. Или? Молчание.

А что, не так глупо. Молчание. Бывают вещи и похуже. Назови три. Это, то, другое. Еще что-нибудь на выбор. А кто тебе сказал, что есть выбор?

Давай попробуем еще раз. А я именно этим и занимался; думал, покуда у тебя сплошная пустота. История Нашей Жизни. Во всяком случае, это может оказаться последним поворотом сюжета. Финал может быть отчаянно жесткий. Это уже говорилось. А кому какое дело? Пусть финал будет — пустота, пустое место; все что угодно, только не это.

Нет, все-таки настолько худо еще не бывало. Было как-то полегче. Даже не без своих маленьких радостей. Для кого? Для нас обоих. Чтобы что? Осложнить конфликт. Мне это надоело. И что тогда? Закончить эту фразу, если мне будет позволено затронуть больную тему. Да никаких проблем. И никогда не было. А теперь уже не выйдет; мы не можем себе этого позволить. Ты не можешь заполнить пустоту; я не могу заполнить пустоту. Или не стану. Мы что, об этом намеревались поговорить, о наших совершенно непристойных проблемах сугубо вербального характера? Это будет наш с тобой последний разговор. Да о чем вообще говорить? Ты вообще меня замечаешь? Только попробуй, уйди! Никогда не провоцируй отчаявшегося человека. Давай-ка, потихоньку, спокойно, предложение за предложением, как старый рецидивист. Кто-кто? Имя нарицательное. Или еще какое-нибудь нарицательное имя. Держи себя в руках. Или, скажем, фальсификатор-хроник; прикован к перу на пожизненное. То есть до самого посмертного. К делу, ради всего святого, к делу! Не время. Валяй, ври дальше.

Как я уже отметил в самом начале, мы уже успели отмахать больше половины: юношеский пыл, невиннейшая экспозиция, поступательное развитие сюжета — это все уже позади. Какие мы стали искушенные. Я не стану обращать на нее внимания, клятвенно пообещал он, и продолжил. В этот нечеловеческий, бессильный, последний грамматически зависимый час, когда мы воочию убедились в несостоятельности гуманистических ценностей, всех до одной, и не только любовь, достоинство и красота, но даже сострадание и доступность являются не более чем двумя-тремя прямыми дополнениями, необходимыми только лишь для того, чтобы изящно закруглить фразу…

Это история? Да, это история, спокойно ответил он, или будет таковой, если автор сможет довести ее до конца. То есть ты, я полагаю, имеешь в виду, без отступлений и перебивов? — перебила она. Я ничего не могу довести до конца; это мое последнее слово. Но что делает историю историей, как не отступления и перебивы? Перипетии. Способствуют эскалации конфликта. Пожалуйста, дай мне начать сначала.

Когда-то много лет назад тебя вполне удовлетворяли случайные радости и красоты писательской техники: неожиданный образ, свежий и вместе с тем точный выбор слова, незабываемое сравнение, которое по размышлении обрастает все более глубокими и тонкими смыслами, совсем как незабываемое сравнение. Кто-нибудь, пожалуйста, остановите меня. Или захватывающий диалог, так сказать. Например?

С чего это ты взял, спросила она, употребив длинный деепричастный оборот, какого никак не произнесешь на одном дыхании, столь характерный для авторских фраз, сопровождающих реплики персонажей в прозе девятнадцатого столетия, что образованные люди вроде нас с тобой изъясняются, как персонажи в какой-нибудь выдуманной истории? Даже авторские реплики к диалогам присобачил, добавила она с видимой неприязнью. Не вкладывай слов в ее уста. Все та же старая история, да еще к тому же и старомодная. Даже если я впишу в пустое место кончиком моего застоявшегося пера? Что ж, ничего нового здесь нет, если за цифрами увидеть факт. Хоть на что-нибудь сгодится. Любая история пишется красными чернилами, чтобы из фактов сделать цифры. Сама идея безумна изначально.

Следовательно, с нее бы можно и начать.

Нет, назад дороги нет, мы слишком далеко зашли. Всему на свете пришел конец. Назови восемь. Истории, роману, литературе, искусству, гуманизму, гуманности, личности самой по себе. Погоди: наша история еще не закончена. А как же ты и я, и Ховард? — прошептала Марта, пытаясь за деланно саркастическим тоном скрыть промелькнувшие тревогу и неуверенность: ее глаза помимо воли скользнули по заполняющему пустоту инструменту в его руке. Деланно и впрямь; убери эту штуку подальше! И к чему отнести это промелькнувшие? Где промелькнувшие? Человек, который не в состоянии обнаречить глагол, должен по крайней мере уметь говорить на правильном литературном языке.

Напряженный момент в становлении нашей истории. А знаете ли вы о том, заявил рассказчик, нет, вы не знаете, об этом никто даже и не догадывается, особенно в наши дни, сколь близок может быть конец, да и когда он наконец наступит, кто вам сказал, что вы об этом узнаете? Кто может сказать, как близко вселенная подошла к концу гарантийного срока действия. Или взять, к примеру, двух людей, из истории, типа тех, что, возможно, было некогда рассказывать. Любовные интриги, литературные жанры, третий том в типичном романе-хронике, четвертый — все цветет и приходит в упадок, разве не так, от примитивно-классицистических форм, через манерно-барочные к абстрактным, стилизованным, дегуманизированным, герметическим, пустым. А как же ты и я, и Розмари? Эдвард. Заснято! Терпение. Рассказчик понимает, что аудитория больше не холит его и не лелеет. И наоборот. Он, однако, даже и не подозревает о некоем вполне заурядном существительном, которое вот уже несколько месяцев таится в ней, сам его и назови, под ее ночной сорочкой с глазком на интимном месте. Вот уж ляпнул. Смысл-то от этого не изменился. А по ночам, мне кажется, когда я сплю и вижу сны, она вынимает его наружу. Так что никаких ляпов. И смотрит на него, и вздыхает, может быть, всякую ночь чуть более мрачно. Это что, шутка такая? Мир может кончиться раньше, чем это предложение или просто чем чья-либо жизнь. И/или чья-либо другая. Это я метафорически. А предложение кончилось? Почти. Нельзя сказать, сколь длинным выйдет предложение, пока не доберешься до точки. Такое впечатление, что кто-то здесь собрался заполнять пустоты. О чем вся эта чушь?