Я мог и сам уже ее написать; зашвырнул ее куда подальше, выкинул из головы, а потом подобрал, когда ее, обошедшую по кругу все стороны света или один только мой остров, вынесло назад. Я заслужил освобождения от себя самого: посредством острой сердечной недостаточности, Зевесова перуна, голоса с небес. За отсутствием таковых я погрузился бы в полную немоту, как если бы, отказавшись когда-то от песен в угоду простой человеческой речи, я собирался теперь отделаться от языка вообще и плыть безголосым по течению времени, как амфора, замкнув в себе способность понимать и видеть. Такого рода анестезия оказалась лучшим доктором, постепенно излечив меня от жалости к себе. А тем временем далекий зов Елены выводил меня из ступора; я опять выходил на охоту, сосредоточенный, собранный — но все более и более отстраненный от ее финальной цели.

Только поэтому в один прекрасный вечер я, может быть, и набрел на первую непреложную истину относительно моего будущего труда: он будет написан с единственной валидной для меня теперь точки зрения, первое лицо единственного числа, и полная анонимность. В ту же самую минуту Анонимиада стала единственным возможным именем для моего шедевра. В ту же самую минуту, распевая от восторга во весь голос, возглашая решение, я свалился в одну из выкопанных для Елены ям. С присущим ее виду любопытством, она тут же побежала вспять по тропке, по которой я ее преследовал, чтобы выяснить, отчего это я столь внезапно прекратил погоню. И, словно для того, чтобы окончательно убедиться в том, что я попался, а то и расшибся насмерть, заглянула через край ко мне в яму. Но я цвел улыбкой и вертел на пальце Меропино колечко; как только она подошла к самому краю, я схватил ее за бабку и стащил вниз. Неизменно состоявший при мне осколок покойной Талии прекратил мучения животной жизни, и ее последний крик взлетел к глухим небесам как радостная песнь победы.

Покуда элементы со стихиями доводили до ума шкуру Елены, я намеревался вволю угоститься ее бренной плотью и упиться всласть застоявшейся в ожидании Каллиопой. И в самом деле, в течение нескольких дней после охотничьей удачи я утолил всякое бывшее во мне чувство голода и всякую жажду, я объелся и совершенно упился, как вы можете судить по заглавной части данного сочинения. Но только все было не так, как в былые, щенячьи дни. Каллиопа скисла от моего бесполезного семени, а мясо Елены от долгих месяцев преследования сделалось настолько жестким, что с тем же успехом я мог зажарить себе на ужин руку, которая пишет эти строки. Если бы время для сомнений не прошло — и если бы я не вычистил и вылечил себя, солнцем, солью и одиночеством, ото всего на свете, кроме разве что самых отдаленных воспоминаний о нежности, — я, может быть, и вовсе не стал бы ее обдирать и есть ее мясо; имя я тоже ей придумал не самое подходящее. Может быть, мы бы стали с ней друзьями, раз уж она смогла преодолеть свой страх; мне было бы с кем поговорить, когда Каллиопа отойдет с миром, было бы с кем встретить непременный постскриптум к моей Анонимиаде, постскриптум, который приближается все быстрее и который описанию не подлежит.

Для которой, как я и предупреждал, никакой dénouement невозможен, разве только обрыв на полуслове или ироническая кода. Но — вот я и доскрябал до самого хвоста Елены; я выплеснул Каллиопу в песок. Я хотел возвысить робинзонаду до поэтического шедевра; вместо этого, как я теперь понимаю, я даром истратил свои последние ресурсы, сведя шедевр к хронике несчастий бедняги менестреля. И даже в этом случае многое осталось недосказанным, а многое, должно быть, сказано впустую.

Не важно. Текст, хвала Аполлону, дописан; остается только запечатать Каллиопу и отправить ее в свободное плаванье. Я уже давно перестал беспокоиться о том, найдут его когда-нибудь и расшифруют или же он окончит дни в китовом брюхе. Я не сомневаюсь в том, что до той поры, как глаз переводчика взглянет на эту рукопись, мои собственные глаза давно уже станут прахом, как и глаза Клитемнестры, Эгиста, Агамемнона… и Меропы, если так тебя звали, если я не выдумал тебя заодно с собой самим. Теперь я бы поладил с тобой, сладкая моя, ты, к кому и этот, и все мои предыдущие тексты суть одно, довольно странное, с «продолжением-в-следующем-выпуске» любовное письмо. Как бы я хотел, чтобы ты была здесь. Вода прекрасна; в перерывах между главами этого моего сочинения я выучился плавать, и если однажды ночью твой голос позовет меня, поманит новым именем, я доверюсь ей, я буду плыть и отдыхать попеременно, и лягу в дрейф, как все мои амфоры, чтобы добраться до тебя или пойти ко дну.

Ну вот, моя история тронулась в путь. Мне нравится представлять, как ее несет по волнам, из века в век, покуда на земле поколение за поколением сражается, поет, и любит, и сходит на нет. Сейчас она, возможно, трется боком о микенские причалы, откуда я отправился в свое роковое путешествие. А вот сейчас проходит на волосок от мужчины — или от женщины, — чья душа, как никакая другая душа на свете, могла бы понять и насладиться ее медовым вкусом; но они слишком заняты, чтобы протянуть к ней руку, а она сама этого сделать не в состоянии. Она тихо дрейфует, мимо Геркулесовых столпов, через Великий Океан, ее задевают большие и малые рыбы, она плывет под странными созвездиями и перекатывается, перекатывается на волнах. Города и статуи рушатся, боги приходят и уходят, новые миры и языки выплывают на авансцену, а старые уходят навсегда. Потом и она должна будет уйти, дорогой всех расшифрованных и нерасшифрованных текстов: мужчин и женщин, небес и звезд.

Запомнит кто-нибудь хотя бы имя ее? Кто-нибудь? Не важно. Сегодня, приблизительно в районе полудня, между ночью ушедшей и той долгой ночью, которая придет на смену изнурительно долгому дню, на пустынном чистом берегу, безымянный менестрель

Все это

Написал.