Когда-то, много лет назад, я рассказывал сюжеты просто так, чередуя изложение идей и драматизацию событий, давал характеры и отношения в развитии, накладывал слой за слоем ярких деталей и риторических красот, и так далее. Я давно уже не тот дилетант, который подпирал плечом Львиные ворота; я знаю, что к чему в моем хозяйстве. Но, боюсь, мы слишком далеко ушли от подобной роскоши, Елена и я; мне нужно выбраться к здесь и сейчас; истинная драма, для вашего покорного слуги, состоит в том, сможет ли он вообще осилить всю эту историю — пусть это не самый захватывающий в мире сюжет, но такие уж у нас дела. Моя история стара как мир, по крайней мере в данной ее части; таких в любой библиотеке пруд пруди; я стану бросать вам кости, чтобы вы нарастили на них мясо или чтобы было, чем поковырять в зубах, — воля ваша.

Я собирался написать Анонимиаду в девяти частях, соответственно (так, чтобы дать вам возможность толкнуть соседа локтем в бок и сделать подобающее наблюдение) числу амфор и, аналогично, числу муз; или же в семи частях, плюс заглавная и хвостовая части: годы моего одинокого островного житья в контексте причин и следствий. Пролог должен был задать, и, надеюсь, задал, исходный яркий образ, а также общую нарративную интонацию и точку зрения: певец, выброшенный волею судеб на некую скалу в Эгейском море, начинает свою историю, попутно следуют самохарактеристика повествователя и намеки на те обстоятельства, которые привели его к нынешнему плачевному состоянию. В частях с Первой по Четвертую эти обстоятельства должны были быть детально изложены, с Пятой по Седьмую: стадии его жизни на острове, vis-a-vis со своим поэтическим искусством — невинная словоохотливость, немое молчание, немногословное владение собой и темой, соответственно, — и, таким образом, настоящее время повествования должно было понемногу подверстаться к настоящему времени повествователя. Эпилог — нечто вроде послания, адресованного тому человеку, который, может быть, однажды, несмотря на все препоны, прочитает мой текст. Но хоть вам и предстоит прочесть ряд расположенных по порядку глав, создавались они совсем в другой последовательности: написав заглавную часть, я начал опасаться, что, несмотря на все мои расчеты, мне может не хватить места для того, чтобы успеть рассказать всю эту историю; а поскольку вся она более или менее вращается вокруг Четвертой Части (заглавная часть и три главы до Четвертой, три главы и Хвостовая Часть после), я поделил шкуру Елены надвое, дабы соблюсти должные повествовательные пропорции; затем, вместо того чтобы развивать заявленную в заглавной части экспозицию, я толкнулся от сделанной чуть раньше ремарки, начал с середины и написал Части Пятую, Шестую и Седьмую. Затем остановился в начале Хвостовой, которую оставлю чистой и запишу на ней свои последние слова, а сам вернулся к сочинению Частей Первой, Второй и Третьей, а также основополагающей Четвертой Части. Но, к сожалению, мне все-таки приходится жертвовать формой ради сути, и чаще, нежели я предполагал; по крайней мере время от времени мне придется рассказывать, а не показывать происходящее; если вы никак не можете обойтись без диалога и без метаний туда-сюда по сцене, шли бы вы лучше в театр.

Итак: в конце Первой Части имелось в виду рассказать о том, как наш менестрель, под чутким руководством евнуха, становится все более и более профессиональным художником, пока не превращается в любимого артиста Клитемнестры. Типический абзац гласит: Мы прекрасно друг друга понимали, Царица и я, в особенности начиная с того момента, когда вскрылась афера Париса и Агамемнон взялся призывать на действительную военную службу всех бывших дружков своей очаровательной свояченицы. Клитемнестру ничуть не впечатлило все это бряцанье оружием и болтовня насчет Национальной гордости — как, собственно, и меня — а на сестричку ей и вовсе было наплевать. Она всегда была в доме Тиндарея гадки утенком, наша Клити, и второй наградой для агонистов из дома Атреева; она знала, что Агамемнон завидует брату и что, пока он станет мстить за поруганную честь семьи, длинная череда троянских пленниц увидит много большее число Семейных Бриллиантов, нежели она успела увидеть за всю свою здешнюю жизнь. Жизнь в Микенах заставила ее нарастить защитные покровы, но она, как ни крути, до сих пор была шикарной женщиной; удивительно, как это она не наставила мужу рогов еще задолго до войны…

Помимо функций чисто экспозиционных, этот и подобные ему пассажи создают впечатление растущей осведомленности и заинтересованности нашего менестреля в делах двора. Его соответствующий профессиональный рост, за счет былого наивного и свежего пыла, должен быть подан в драматической корреляции с постепенным угасанием его мужской состоятельности в отношениях с Меропой (предсказанным чуть ранее в ряде символически значимых деталей, вроде промашки с колечком или того обстоятельства, что Главный Придворный Певец — евнух), хотя возможен и противоположный вариант. Меропа по-прежнему гордится успехами своего любовника, но заявляет ему в горячей и очень трогательной речи, что простая пастушеская жизнь нравилась ей гораздо больше, как, собственно и те песни, которые когда-то он пел на горных пастбищах и которые теперь вызывают в нем разве что ощущение некоторого внутреннего неудобства. Певец и сам размышляет над тем, к добру ли приведут известные перемены в его жизни и творчестве: все дело в следующем — он говорит с ней об этом, когда они как-то раз выбираются за город, чтобы навестить свое стадо, — он выбрался из деревни, но так и не сумел, несмотря на весь свой успех, стать частью придворного круга, и вот теперь он всюду чужой. Раньше он пел о козлах и о козочках так, словно они были — Дафнис и Хлоя; теперь он поет о галантных придворных любовниках как о самцах и самках. Ему сдается, что в последнее время часть его песен в каком-то отношении можно свести к простым формальным трюкам, в других преобладают вычурность и заумь; корме того, рост придворного статуса в нынешних Микенах влечет за собой все большие и большие сложности: с одной стороны, Агамемнон, ссылаясь на национальные интересы, требует антитроянских песен, с другой — Клитемнестре нужны убийственные анти— «Илиады», чтобы дать пищу растущему в ней чувству обиды. До сих пор ему удавалось поддерживать некое шаткое равновесие, к примеру, за счет ирои-комического изображения собственной неразрешимой дилеммы — но старого евнуха совсем замучил артрит, и наш рассказчик не исключает возможности, что, несмотря на молодость, он сам окажется в числе реальных претендентов на замещение вакантной должности Главного Придворного Певца: как только у него на голове окажется этот лавровый венок, проблема кви про кво может стать более чем остро. Но, невзирая на все эти соображения (заключает он), невозможно разыгрывать утраченную невинность, или, другими словами говоря, вернуться по собственным следам можно только в одном-единственном случае — если ты сперва опишешь полный круг. Меропа ничего ему на это не отвечает; менестрель пытается развлечь ее своим новым сочинением, но ни ее, ни коз (которые в былые времена собирались в кружок, как только он брал в руки лиру) ему увлечь не удается. Оставшаяся часть поездки проходит из рук вон.

Часть Вторая открывается опять в Микенах, где все кипит приготовлениями к войне. Наш менестрель, в головокружительном тропе, который, как он предсказывает, барды последующих времен будут заимствовать у него столь же часто и беззастенчиво, как и способ выстраивать композицию от середины, сравнивает сцену с пчелиным ульем; а затем обращается к самой войне:

Война, война! Одно дело упражняться в цинизме насчет причин твоих и следствий — они суть полный идиотизм, вне зависимости от того, что в итоге станет истинной наградой победителю, Елена или Геллеспонт, — я тоже был патриот, но это не мешало мне быть мирным человеком: я искренне и глубоко люблю мою Арголиду, но Троя — тоже, должно быть, весьма неплохое местечко, а троянские женщины ничуть не менее достойны песен в свою честь, чем наши. Пусть войны и воители идут прямым путем в Гадес: иллюзий в отношении этой экспедиции у меня не было ровным счетом никаких.