Утроба, ящик, гроб — в любом случае, в любой упаковке, я не вижу, с моей, лишенной зрения точки зрения, смысла продолжать. Поскольку Папахену, вдобавок ко всем прочим его неудачам, не удалось кончить меня там, где следовало, я, если получится, отключу себя сама, сию же секунду.

Не могу. Тогда — если хоть кто-нибудь меня слышит, как я надрываюсь из глубин, подобно затонувшему подводнику, и если у него есть средства облегчить мне смерть, я прошу его сделать милость нам обоим.

Не сделали. Ладно, а у нас в рукаве козырь: Папенька, прошу тебя, хоть ты меня пожалей! Старый мерзкий выдумщик, есть у тебя стыда хоть на грош? Закрывай лавочку, ради всего святого! Прямо сейчас! Сейчас!

Н-да. Мой последний козырь, и я его профукала. Какие уж теперь кульминации; один сплошной климакс. Нет у меня драматического дара. Пусть тогда конец наступит тихо, сам собой, и я об этом даже не узнаю. С моим последним вздохом. С моим последним словом. Вот с этим. С этим.

Может быть, мне обеспечена некая сомнительная посмертная слава, как висельникам, оставленным в назидание висеть где издохли, как замаринованным уродцам. Самосохранение, выходит, может пахнуть формалином.

Порядочная концовка настолько не затягивается.

Наверное, можно было наплевать на старикана и самой взяться, самой все организовать куда лучше, чем… Слишком поздно.

Мы все в одной корзине. Для бумаг.

Расщедриться, что ли, под конец на какой-нибудь афоризм, последнее слово на долгую память. Время вроде бы есть.

Чушь, бессмыслица, я так и буду бормотать себе под нос до самого конца, слово за слово, нанизывать ублюдков на ниточку, вменяемых или нет, слышит их кто-нибудь или нет, мои последние слова будут мои последние слова.

Трудно сказать, как оно было лучше. В те дни, когда отец отпускал все пять классов сразу, Эмброуз начинал беспокоиться, что он не встретит вовремя Питера или что Питер не вступится за него, как положено брату. Шелдон Хёрли, который уже успел побывать в исправительной школе, любил подойти к нему этак по-дружески и сказать что-нибудь вроде: «Ба, да никак это мой старый кореш Эмби!» — и шарахнуть со всей дури по спине. «Как у тебя нынче в школе, а, старик?» — спросит он следом и врежет еще раз, а Эмброузу придется ответить: «Ничего, а у тебя?» На что Шелдон Хёрли завопит: «Классно, просто классно, братан!» — и окончательно вышибет из него дух. Или Песочник Купер вполне может науськать на него в очередной раз своего кобеля-чесапика — но если правильно повести разговор с Песочником Купером и, в особенности, если получится вставить одно ключевое слово, Песочник станет смеяться и забудет натравить на него Дока.

Более унизительные пытки ожидали при встрече с Визгуном Джеймсом и Рамоной Питерс; этот, первый, учился всего в третьем классе, но жил он в Бараках, у ручья, где швартовались устричные шхуны; из носу у него вечно текло, зубы черные, и всем известно, кто такая у него мамаша; и даже четвероклассников он лупил как хотел. Что касается Рамоны, Питер и его приятели за что-то эдакое все время ее дразнили. Все, что Эмброузу было про нее известно, так это что худшей хулиганки не бывает и что для нее нет большей радости, чем подбежать к человеку сзади и толкануть его так, что голова у него отвалится назад, а сам он грохнется, хватая ртом воздух, на заросшую клевером школьную лужайку. Волосы у нее были почти такие же белые, как у близнецов Арни; и когда медсестра осматривала всем школьникам волосы, Рамона оказалась одной из тех немногих, кого после осмотра отправили домой.

Шелдон Хёрли, и Песочник Купер, и Визгун Джеймс, и Рамона Питерс так часто издевались над теми, кто помладше, что однажды за ужином отец сказал: «Видит Бог, я не директор школы, я директор зоопарка!» И классы начали отпускать домой по два, с перерывом в десять минут, и Эмброузу теперь приходилось опасаться только Визгуна, который мог устроить ему засаду в зарослях шток-роз за игровой площадкой и которого можно было в принципе умилостивить чем-нибудь шибко умным и забавным или еще как-нибудь его обхитрить. Не будет засады, не будет и слез, но дорога к дому от восточно-дорсетской школы тоже была полна опасностей. Во втором квартале сразу после переулка было такое место, которое он, после того как начитался Книги знании, стал называть «Сцилла а Харибда»: по одну сторону улицы жил шпиц, который бросался на каждого проходящего мимо ребенка, лаял и рвался с цепи, и даже Питер говорил, что цепочка-то у него так себе, и когда-нибудь порвется, и вот тогда гляди в оба. А ровнехонько напротив был двор Психованной Элис, которая тоже до сих пор еще ни на кого не бросалась. Пористое большегубое лицо, и в голове точно такой же шурум-бурум, как и на голове; носит мужские ботинки и льняные платья в цветочек; играет в куклы на заднем дворе; смеется, когда школьники останавливаются, чтобы ее подразнить. Но матушка говорила Эмброузу, что на Элис иногда находит и что ее уже отправляли в психушку на Шоул-крик, и Эмброуз сам один раз видел, как она шла по берегу реки и подскакивала, шла и подскакивала, и говорила вслух, сама с собой, страшные вещи.

А кроме того, вместе с ним в четвертом классе учились близнецы Арни, хотя лет им было вполовину меньше, чем Эмброузу, а росту — вполовину больше; если Питер был рядом, он их ничуточки не боялся, так же как и Психованную Элис, но если он был один, начиналась совсем другая история. Жили близнецы Бог знает где: бледные, как два призрака, они бродили день и ночь по улицам Восточного Дорсета и рылись в мусорных баках. Глаза у них были белесо-голубые с красным краешком по кругу; на голове — отродясь нечесанная и немытая белая кудель; одевались они в чужие обноски — мужские жилеты поверх нижних фуфаек, двубортные пиджаки с протертыми локтями, лоснящиеся от старости брюки не в тон пиджакам, штанины закатаны, ширинка кончается чуть не у самых коленей — и говорили они примерно так же часто, как призраки, что в школе, что на улице. Сколько раз теплыми весенними ночами, когда Эмброуз уже успевал покончить и с ужином, и с домашним заданием, принять ванну и отправиться спать, до него доносился из переулка металлический лязг и скрежет, и он привставал на локте, чтобы посмотреть, что там творится: одно из двух, либо понабежали к ночи с соседних улиц черные собаки и бегают теперь с воем друг за другом с явки на явку, либо роются в отбросах близнецы. Сияла в лунном свете белая кудель, и время от времени порывы легкого, тянущего со стороны ручья ветерка доносили до него их тихие голоса: они бормочут что-то невнятное, обращаясь друг к другу, поверх вываренных суповых костей, кофейных зерен и вставленных одна в другую половинок от яичной скорлупы. На следующее утро они будут сидеть с ним рядом на занятиях, и он, успевший слетать во сне в Бангкок или в Боскаду, станет теряться в догадках, где эта парочка шлялась этой ночью, не во сне, а взаправду, и о чем они таком шептались.

— По правде говоря, — сказал он матушке как-то раз в апреле, — ты вырастила маменькиного сынка.

Эта вводная фраза была — просто блеск, пожалуй, ничуть не хуже слова факты; ее частенько употребляли в послеполуденных радиосериалах, и она совершенно очаровала его своей не по-детски зрелой искренностью. С фактами все было иначе: матушка и дядя Карл как-то по-особенному улыбались, выделяя голосом словосочетание «анализировать факты», с ударением на фак, и он мог вызвать у них точно такую же улыбку, если произносил это слово сам. Все очень веселились, когда мистер Эрдман взял у них «Энциклопедию фактов», почитать, а тетя Роза сказала на это: «Самое время Вилли Эрдману усвоить наконец пару фактов»; но когда несколькими днями позже Эмброуз обнаружил на стеллаже в аптеке журнал под названием «Факты и твоя диета» и, вне себя от радости, указал на это чудо матушке, та произнесла невнятное «Мм-хмм» и велела ему побыстрее разделаться с мороженым, а то потом уже не будет времени остановиться у лотка с пирожками.