Я понимаю, я воспринимаю себя как запинающееся через пень-колоду повествование: от первого лица, скучища. Местоимение sans[12] анте или прецедента, полномочий или передышки. Некий суррогат чего-то существительного; форма без содержания, принцип без интереса к нему; слепой глаз, который пялится в пустоту. Кто я. Для вас — всего лишь маленький crise d’identité[13].
Я должна взять собраться и себя в оборот.
Гляньте-ка, я пишу. Нет, послушайте, я ведь всего лишь болтовня, не больше; долго я не протяну. Шансы против того, что мое зачатие все-таки состоится, были прекрасные; против того, что я появлюсь на свет, — просто замечательные; против того, что я протяну хоть сколько-нибудь, — более чем предпочтительные. И до сих пор все то же самое. С другой стороны, если таким, как я, дозволено дозревать до определенного размера и возраста, спаси нас Боже, наши виды на будущее растут в совершенно непристойной прогрессии вместо того чтобы сходить на нет. Дайте мне поскрипеть подольше, и я заживусь на веки вечные: слово к мудрым.
Мое начало было сравнительно небезынтересным, хотите верьте, хотите нет. Экспозиция. Я была зачата не так уж много лет тому назад в одном из американских штатов и родилась в другом, который был ничуть не лучше первого. Выросла в третьем, ничуть не хуже второго. Росла в достаточно типичном. Сухой закон, Депрессия, Красные тридцатые, Экономический спад, или что там еще у нас было. Око, видите ли, сэр, за око. Ныне принято утверждать, что матерью была обычная мимолетная Фантазия, летевшая на слишком малой скорости: есть также свидетельства того, что она была всего лишь задумкой нового романа, экспериментальной с точки зрения стиля, впрочем, вскоре так начали писать все кто угодно, — и в один прекрасный день, когда Папаша оказался один на один с собой и с бесхозной ручкой, он решил за ней приударить. Как бы то ни было, в ней, в Мамаше, ничего выдающегося не заключалось; но Папаше все равно делать больше было нечего. А теперь родилась я, вот мне и отвечать на все вопросы. Имейте в виду, у меня такое ощущение, что он ей все рассказал. Ребенок — это не его родители, ребенок — это сумма их грехов и неприятностей. Фигура речи. Их манеры говорить. Ничего удивительного, что я гетеродоксальна; сплошная, можно сказать, ересь.
Ничто не длится дольше мимолетных настроений. Папашино увлечение приказало долго жить; я осталась. Он понял, почти в это же самое время, что из существа, зачатого столь неестественным и скоротечным образом, не может не выйти уродца, а то и вовсе, глядишь, чего-то чудовищного — очевидного для всех свидетельства его откровенной дури. Соответственно, следующая пришедшая ему в голову мысль была мыслью о том, как бы меня уничтожить, пока я еще не успела произнести вслух ни единого слова. Он знает, как делаются подобные вещи; он просто вышел в тираж. Выставлять себя на публичное позорище как-то не принято; так что мы с ним измываемся друг над другом наедине. Он меня, я его: нечего сказать, попали в переплет. Чего отцы не могут простить своим отпрыскам: те перенимают и пускают по рукам их нежно лелеемые недостатки. От самого моего зачатия и до настоящего момента Папаша все время пытался от меня отделаться; не слишком отчаянно, не слишком последовательно, до сей поры безуспешно; однако же настойчиво, настойчиво и по меньшей мере вполсилы. Откуда мне знать. Да кто же я есть, как не блядское папашино зеркало!
То есть, проще говоря, по здравом отражении, я возвращаю ему его же собственный образ — искаженным. Ибо есть у меня подозрение, что мой настоящий отец настроен скорее на нечто противоположное убийству. А этот только лишь воображает, что зачал меня; разве не может он обманываться и жутко ревновать по этому поводу? В самой сокровенной глубине души он терзается сомнением: а вдруг я и в самом деле росток от духа куда более высокого и благородного, который тянется к высшей красоте, недоступной его пониманию. Или еще — что для меня, в принципе, то же самое — у меня может оказаться два отца, под стать двум породившим меня на свет мамашам. Как еще объяснить исконную противоречивость моей натуры, если это яблочко не упало одновременно с нескольких веток, с нескольких яблонь. Кроме презрения к самой себе, я в особенности кляну себя за тягу к парадоксам, терпеть в себе не могу пессимизма, нарциссизма, солипсизма, язвительности, стремления играть словами и трусости, главнейших свойств моей личности; ненавижу тех, кто себя ненавидит, ergo самое себя; нет во мне жалости к жалеющим себя, так что хотя бы от этой сладостной низости я свободна. Впрочем, сомневаюсь. Быть мной — тут, знаете ли, шутки в сторону.
Я продолжаю повесть о моих прародителях. В ней и саморазоблачение мое, и возможность выхода. С одной стороны, проклятие и изгнание с позором, с другой, позор на нее и проклятие, путь ко спасению; правая рука протиснула меня сквозь пальцы левой, не ведая, что творит. Если только, с третьей стороны, по милости третьей руки, я каким-то образом не умудрилась остаться в целости и сохранности. Если только не если только: убийство из милости прошло успешно. Канюки, скажем так, уже давно позавтракали мною, но не смогли переварить мой голос, который продолжает настаивать на своем праве быть, подобно Данаиде Тошнотворной. Мы… чудовища легче появляемся на свет, чем даем от себя избавиться.
Короче говоря, я совсем не то, что имели в виду мои родители — да и я сама. Была надежда, что я стану сильной, удивительной, шедевром и триумфом — героической поэмой, одним словом. Надежда умерла. Я так себе, средней паршивости. Я оказалась мной. Не всякий брошенный волкам на съедение пацаненок на поверку выходит героем: на каждого выжившего по горе обглоданных костей; на каждого Эдипа — по целому городу вшивых придурков. В Фивах придурков.
На этом и закончим мое столь драматическое вступление: по всей видимости, не сработало. Вот она я, Папенька: Твое творение! С Тебя — карикатура!
К несчастью, чем дальше, тем яснее все становится. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что бестелесна. Однако раньше я говорила о себе как о чистом и горьком самосознании, без рисовки, без позы, как о чем-то само собой разумеющемся; теперь я заявляю, что даже и это не соответствует действительности. Насколько мне известно, мне о себе вообще ничего не известно. Я не думаю… я знаю, о чем говорю.
Все нормально, все путем. Свой путь, если можно так выразиться, земной пройдя до половины, я теперь прекрасно понимаю, чем дело кончится, если только не вмешается какая-нибудь бессмысленная случайность. Если должно было произойти нечто экстраординарное, дабы сделать меня более счастливой… более переносимой для себя и окружающих… более прочной на излом… так давно бы уже и произошло, о чем тут говорить. В переменах к лучшему и теперь нет ничего невозможного; я могу сослаться на практику чуда. Однако шансы против вмешательства некой беспроволочной deus ex machina не обнадеживают.
А вот вам исповедь: когда-то давным-давно я тоже надеялась на бессмертие. Верила, что буду прекрасной, сильной, способной любить и быть любимой. По меньшей мере заурядной. И уж во всяком случае — человеческой породы. И даже открытие в себе некоторых недостатков — отсутствия всякого присутствия хотя бы, для начала — не повергло меня в отчаяние и ужас: увечность тоже оставляет шанс на своего рода героику, не правда ли; герои — по большей части народ убогий, разве я не права. Но одно дело — уродливый или искалеченный герой, он в конце концов, зараза, остается при этом героем; а вот героический уродец есть совсем другое дело итдитдитд. Что меня окончательно убивает: я идеальный искаженный образ, искореженная фигура моей же собственной фантазии.
Н-да, а не повторяюсь ли я. Если мозги у тебя работают в одном направлении, как магнитофон с одной головкой, имеешь все шансы кончить там же, где начал. У истоков. Может быть, я все еще в матке, барахтаюсь в околоплодных водах; а экспозиция и прочее — всего лишь намек на то, что будет дальше, лишний аргумент в пользу искусственного прерывания беременности.
