Он думает: а выйдет ли из него нормальный, достойный человек? Что-то не сложилось; не привилась вакцина; на посвящении в бойскауты, на праздничном костре, он только притворялся, будто действительно тронут до глубины души, как притворяется с тех самых пор и до сего дня: будто в комнате смеха не так уж и плохо, будто он слегка прихрамывает. Сколько это продлится? Он провидит уникальную, поразительную комнату смеха, невероятно сложную, но управляемую от и до с огромного центрального пульта, нечто вроде церковного органа. Ни у кого просто не хватает воображения. Он мог бы сделать такую сам, своими руками, проводку, и прочее, а ведь ему всего тринадцать лет. Он будет оператором: лампочки на приборной панели расскажут ему о том, что происходит в каждом закоулке ее умной, се многообразной беспредельности; одним нажатием тумблера он облепит путь вот этому парню, осложнит вон тому, просто для того, чтоб соблюсти баланс; если покажется, что кто-то потерял дорогу или испугался, оператору достаточно всего лишь.

Вот бы он никогда в жизни не попадал в комнату смеха. Но он туда уже попал. Потом: вот бы сейчас умереть. Но он не умер. И следовательно, судьба ему с тех пор строить комнаты смеха для других людей и тайком нажимать на пружины — хотя он сам с гораздо большим удовольствием оказался бы среди любовников, для которых, собственно, и строятся комнаты смеха.

Ясновидящие советуют изъясняться в третьем лице, на манер фиванца Тиресия. Насыщение есть лучшее лекарство от поглощенности самим собой: повторять историю снова и снова, пока она, как заговоренное слово, окончательно не потеряет смысл. Именно это слабительное прописывает себе и сам Тиресий, в интересах объективности и для того, чтобы стряхнуть с себя истории других — Эдипа, Эхо, — которые чуть времени спустя принимаются вновь его отвлекать, как отвлекали незадолго до этого; ибо он знает все.

Нарцисс отвечает, что рецепт уж больно гадкий, он, однако, слишком устал от самого себя, чтоб не попробовать. С чего начать. Пещера пророка — вот, пожалуй, самое подходящее место; он забрел туда однажды утром, спасаясь от домогательств поклонников. Охота на оленя как-то сама собой переросла в очередную любовную гонку с преследованием, на сей раз ее возглавила некая назойливая нимфа, за которой вскоре увязались бывшие охотники. Потребовались все нарциссовы таланты и силы, умноженные чувством обиды, чтобы в который раз сбить всю эту свору со следа.

Вход в пещеру темный, но не настолько, насколько бы хотелось. Снаружи надрывается самый пылкий преследователь, педераст Амейний, будучи отвергнут с презрением. И нимфа мягко вторит уговорам мерзкого педика. Целомудренный Нарцисс вздрагивает, пытается залезть поглубже, теряет опору, не решается даже вскрикнуть, плачет. Разве это жизнь! Его хватают, он кричит, его отпускают. Почему? Что будет дальше? Разве он уже не дал сорвать свой цвет? Кто это сказал?

Тиресий, пророк. А что он тут делает? Говорит с Нарциссом. Откуда он знает — потому что он знает все. Почему он не в Фивах? По той простой причине, что в Фивах сейчас, как и в прошлый раз, как и в будущий, период междуцарствия, не самые лучшие времена для пророков: отсюда его столь экстравагантное поведение. Сперва был сфинкс, чья элементарнейшая загадка просто не заслуживала никакого внимания со стороны Тиресия; он удалился в Феспийскую пещеру, где давал советы голубой нимфе Лейропе, матери Нарцисса. Нынешняя заваруха много хуже: Эдипова трагедия, просто жуть, рассказывать не хочется. Третья и последняя, пару месяцев спустя, еще того чернее, с точки зрения Тиресия.

Нарцисс раздумывает о том, что после долгих месяцев уверток и ухищрений он наконец попался, он в полной зависимости от ясновидца, потенциальная жертва изнасилования. Он прикидывает, который из сюжетов по сути своей более ироничен: в поиске спасения для собственной невинности там, где невинность и незнание принципиально невозможны, или в том, чтобы упасть в первые в его жизни объятия, из коих он выйдет, ни на кого не произведя впечатления. Мало на свете Тиресиев.

Апострофа.

Есть люди, чей внешний вид приятнее, чем у большинства, их немного, еще того меньше людей откровенно красивых; Нарциссу предначертано судьбой — пусть в том и нет ни вины его, ни заслуги — быть прекрасным превыше всяких человеческих пределов. На первых останавливают взгляд, на вторых оглядываются; Нарцисс, как явление бога во плоти, повергает в смятение все чувства разом. Философ развивает мысль о том, что красота чувственно воспринимаемая ipso facto желанна более, чем не— ему достаточно лишь раз зацепиться за Нарцисса взглядом; осекшись, он отрекается от сказанного. Муж, не питавший сомнений в своей мужской идентичности, признает, что не все так просто: был с ним однажды из ряда вон выходящий случай, когда он вдруг начал задумываться о мальчиках. Женщина, доселе безразличная к тому, что в мире есть мужчины более красивые, чем ее мужчина, встречает такового в Нарциссе и ссорится с любовником. Мудрость состоит в том, чтобы не позволять чудесному образу задерживаться на слишком долгий срок или возвращаться, и в большинстве случаев с памятью удается договориться по-хорошему: философ возвращает в исходное состояние пошатнувшуюся было мировоззренческую позицию, мужчина — мужественность, женщина — мужчину; и каждому сей опыт столкновения с исключением настолько исключительным, что рушатся нерушимые системы правил, приносит некое очищение, по крайней мере хочется в это верить. В людях менее дисциплинированных и мудрых удивление быстро вырождается в примитивнейшую страсть. Циники, власть имущие, распутники, люди, свободные от всяких обязательств, страстные, импульсивные, бросаются в погоню за удовлетворением своих желаний. Тьмы людишек посредственных, чуждых необычной или сильной страсти, также теряют покой, как будто обращенные в новую веру. Расставляются ловушки, преподносятся дары, по ночам роют ловчие ямы. Его собственная кормилица, по словам Лейропы, позволяла себе с младенцем различные вольности: у ти манюсенький какой. Да и сама Лейропа — с ней-то что такое? Выбравшись из-под скользкого речного бога, она первым делом идет к пещерному пророку. Какой совет он ей предложит? Тиресий не склонен сам себя цитировать; он жалеет, что не дал совета в этом же роде Эдипу, и хватит об этом. Если хочешь дать добрый совет, не вдаваясь в подробности, вариантов у тебя немного. Лейpопa предлагает себя Нарциссу, едва он входит в первый юношеский цвет, и умоляет не слушать ее: беги в леса! И он бежит в прошлюшенные насквозь и выпидоренные вдоль и поперек кусты, где каждый день подмигивают из самой гущи прекрасные леди, а джентльмены, скрючившись, сидят в засаде.

Приняв все это во внимание, поражаешься неуязвимости Тиресия, если только он не играет в кошки-мышки. Неужто жертва произвела на него настолько сильное впечатление, что он никак не может взять себя в руки и навернуть ее наконец. Вместо дефлорации — флирт? Нет-нет. Ясновидение — лучший антиафродизиак. Еще имеет смысл вспомнить: Тиресий вообще на достаточно долгое время был лишен мужского достоинства. А кроме того, он слеп, как летучая мышь, иначе бы он не ориентировался в пещере настолько свободно.

Нарцисс — он задет или испытывает облегчение? Оба знают ответ на этот вопрос. Он тут же спрашивает: как человеку в его положении удобнее обороняться от посягательств мира. А зачем от них обороняться? История Тиресия лучший тому пример. И Эхо. Эхо? Нимфа, в столь раннем возрасте и столь всецело одержимая Паном, что все ее последующие романы кажутся просто излишними. Пораженная бессмертием как тяжким недугом, она отринула жизнь и научилась рассказывать придуманные истории; с таким искусством, что Олимпийцы просили ее повторять их снова и снова. Иные живут ради любви или лжи; Эхо живет ради любовно сотканных обманов, любит ради того, чтобы их оживить. При помощи своих испытанных историй она забавляет окружающих, а сама сохраняет разум; но ее использует Зевс, заставляя отвлекать свою ревнивую жену, покуда он резвится с горными нимфами. Еще, еще раз, просит царица небес; и с каждым пересказом — еще одна вершина покорилась. Когда кончается вымысел, начинается проза жизни; Зевс взысканию не подлежит, за все платит Эхо. Голос остается при ней, но отныне она не может говорить сама за себя, но только возвращать чужое удовольствие, не принимая в расчет своего собственного.