Это имеет какое-то отношение к Нарциссу, мудрый Тирссий? Чья это история? Это история о недостатках, продолжением которых являются достоинства. Эхо никогда, как гласит молва, не повторяет всего, целиком, как сплетня или зеркало. Она редактирует, повышает или приглушает тон, она использует чужие слова в своих целях. Самое время вспомнить о ее встрече с Нарциссом — а кто же еще привел его ко входу в пещеру. Противоположности совпадают в пространстве и во времени. Надо бы повторить историю, если дело и впрямь того стоит.

Я повторю историю. Многих ее фокусы сбивают с толку, но Нарцисс по-прежнему уверен, что он один, и потому говорит первым, в первом лице.

Я не могу идти дальше.

Дальше.

Здесь есть кто-нибудь не будь.

Кто ты?

Ты.

Я?

Ja.

Тогда хочу себя увидеть!

Вот видишь?

Девица! Дивиться.

И так далее и так далее. Главная проблема рассказчика — избыточное присутствие в рассказе: Тиресий советует, в случаях избыточной самоидентичности и coitus irrequitus[36], сделать из умения уйти вторую натуру. Он видит, как нимфа стирает себя с лица действительности, пока от нее не останется один лишь голос, который продолжает преображать бессмысленные звуки в плач об утраченной любви. Возможно, здесь ее история подходит к концу, возможно, рассказ можно сам по себе начинать сначала. Не вполне, не вполне: пусть даже всевидящий Тиресий не в состоянии отследить недоступного глазу, рассказчика от рассказа отличить все еще возможно, посланника от послания. Осталось усвоить только лишь один урок: когда его усвоит Эхо, умней никто не станет.

Но Нарцисс! Что сталось с достойным жалости, не замечающим чужих достоинств Нарциссом, наркотиком, к которому пристрастились столь многие, и пели самих себя, делая вид, что поют ему славу? Не вознамерился ли Тиресий дать ему во тьме совет? Нет. Если не считать предсказания о том, что истинная любовь ждет его у Донаконского источника; познать самого себя — будет шагом для Нарцисса не менее фатальным, чем для Эдипа. Странный совет! Видеть правду — одно, высказать ее — совсем другое.

Ну, и где же мы теперь? То есть где теперь Тиресий и Нарцисс? Где-то неподалеку от Донаканского источника. А кто рассказывает эту историю и кому? Личность рассказчика несущественна, заявляет Тиресий; повесть остается неизменной, и вполне вероятно, что оратор может оказаться своим же единственным слушателем. С тех пор как встретились в пещере пророк и прохожий, ясновидящий и затерявшийся, прошло, по всей видимости, немало времени. Но что такое время, если прошлое и будущее в равной степени темны и прозрачны? Дар самоузнайства — подарок, приносящий боль: Нарцисс тоскует по любви; Тиресий предвидит конец своей способности предвидеть, дальше — тьма. Оба говорят сами с собой. Фивы не выдержат осады; беженцы будут идти и идти на север, чтобы основать там новый город, и не узнают о том, что их пророк умер в тот самый момент, когда аргивяне взяли город старый. А пока он бродит по феспийским чашам, зовет по именам своих былых товарищей и до полного изнеможения следует насмешливому эхо. Э-эй! Э-ге-гей! Она падает ничком возле хихикающего себе под нос источника и засыпает — или умирает. Голос, который по-прежнему звучит у него в ушах, продолжает аукать и звать; теперь он пересказывает историю Нарцисса, с самого начала.

Почему Тиресий не сказал Нарциссу то, что однажды сказал Лейропе, что ее сыну суждена долгая и счастливая жизнь, если только он никогда не познает себя? Ибо то, что было тогда посланием, стало теперь посланником. Нечего и говорить, он видел и видит, как тщетно и отчаянно жаждет Нарцисс любви, так, что в радости любовной погони забывает о тех, кто за ним гонится. Что же до нимфы, чей медовый голос по-прежнему переговаривает сказанное им, он отпускает в ее адрес пару крепких слов и слышит, как она бальзамирует их, превращает их в музыку. Как мастурбирующий юнец, рано или поздно он себя отыщет. Он замечает и приветствует свое смазливое alter ego в лужице родниковой воды; в лужице воды его эго, встрепенувшись, смазливо машет ручкой: гляди! Он тщетно пытается обнять своего зеркального двойника; он узнает то, о чем Тиресий не мог его предупредить. Познав самого себя, он что, превратился в педика? Не вполне, не вполне. Он принимает решение покончить с собой, а заодно и с возлюбленным. Ну-ка, вместе. Бесплодно любимый, прощай!

Ну что ж. Здесь история, по идее, должна бы и закончиться. Как так вышло, что голос продолжает настаивать на своем существовании, кому бы он ни принадлежал? Он не похож на голос нимфы; должно быть, свой собственный она давным-давно утратила. Эхо говорит, что Тиресию в данном случае верить нельзя. Пророк. Слепой или мертвый, цветок, лишенный глаз, разложенная на составные элементы повесть — никто из них не в состоянии отличить рассказчика истории от того, кому ее рассказывают. Нарцисс может показаться полной противоположностью Эхо: он гибнет, отринув все на свете, за исключением самого себя; она остается жить, бесследно стерев самое себя с лица земли. Однако приходят они к одному и тому же: Нарцисс никогда не вожделел к самому себе, но исключительно к своему отражению, Эху своей мечты; его смерть должна быть столь же половинчатой, как и его самопознание, — настаивает голос, настаивает и настаивает.

Можно ли ему верить? Тиресий сбился с пути; его обманул некий голос, не исключено, что его же собственный. История Нарцисса, Тиресия, Эхо повторяется снова и снова. Утверждают, что Нарцисс устал от самого себя и жаждет полюбить другого; по совету Тиресия он принимается рассказывать свою историю в третьем лице, как ясновидящий, пока она окончательно не потеряет всякий смысл. Без толку: собственное объективированное я увлекает его тем более, подобно цветущему образу, отраженному в лужице родниковой воды. Напрасно Тиресий предупреждает, что нимфа может оказаться отнюдь не альтруисткой, но душонкой лживой, увертливой и ловкой на язык. Кто знает, по какой такой причине ее любовь обернулась сплошным пересмешничеством? То, что она возвращает в обмен на чужую речь, может быть сплошным набором ложных интерпретаций; в особенности же не следует доверять ее словесным реверберациям, если речь при этом идет о ней самой. Без толку, без толку: в Нарциссе пробуждается нежность; она говорит на его языке; Тиресий раздумывает над тем, что если уж человек решил озаботить свое обреченное я кем-то другим, лучше начать с того, кто ближе прочих и готов пойти навстречу. Может быть, и ему следует сделать то же самое: отвлечь себя Нарциссом от того, что он знает о самом себе; молчать и слушать, как тает его голос.

Вот так мы и медлим всю отведенную нам вечность на грани самопознания — не вы и я, но Нарцисс, Тиресий, Эхо. Где они: все еще в Феспийской пещере? Или спустились все вместе к источнику? Нарцисс обращается к Тиресию или Тиресий к Нарциссу? Или они оба уже испустили дух?

У пророков нет будущего. Слепой Эдип никогда не увидит перекрестка трех дорог. Нарцисс мечтал о смерти, еще до того, как был зачат; любовник, которого ему не суждено познать вовеки, заранее пустил в нем корни. Мертвый Тиресий по-прежнему глядит, широко раскрыв глаза, туда, где обнаженный вход в пещеру Мудрости. Наша история закончилась, так и не успев начаться.

1. Ниагарский водопад

Она остановилась посреди кухни, чтобы выпить стакан воды; в то же мгновение в соседней комнате обрушился потолок, штукатурка, которая крепко держалась вот уже пятьдесят лет. Или он просто сидел в пустом кабинете, в ослепительном солнечном свете ясного мартовского дня, и слушал, как у него в голове тихонько шуршит вселенная, и в этот момент упала пятифутовая полка. Скрытая веками трещина невидимо ползет сквозь скалу; в одну секунду скальный выступ, вместе с парапетом, туристами и турбинами, уходит в кипежь Ниагары. Какая из снежинок спустит курок лавины? Взрывается дом; звезда. В вашей собственной жене, такой привычно безропотной, перебирает ножками убийство — как зародыш. Стоит ввести пустячный новый налог, и все колонии восстают, одновременно.