Да нет никакой надежды. Не работает. Однако альтернатива состоит в том, чтобы придумать альтернативу. Да никакая это не альтернатива. Покуда я ее таковой не сделаю. Только попробуй, и вообще, прекрати об этом всяческие разговоры, прекрати об этом, прекрати! Никогда не провоцируй отчаявшегося человека. К женщинам тоже относится. Это единственное, что может довести даже первый член обычной метафоры до ее второго члена. Слова, слова, слова. Да-да, продолжай, я думаю, литература никогда не сможет подняться до адекватной передачи абстрактного, как, например, скульптура, докажи, ну и нашел ты время говорить на подобные темы, антиклимакс, вот в чем все дело, попробуй-ка сформулировать в достаточной степени изящную причину. Ну что ж, поскольку дереву и металлу от природы свойственна некая естественная притягательность и они обладают свойствами реальности первого, так сказать, порядка, слова же — начать с того, что они искусственны и придуманы специально для того, чтобы представлять нечто отличное от самих себя. Продолжай, пожалуйста, двигай дальше. Я и сам собирался. Вот только попробуй. Ладно, ладно: попробуйте сами, сварите из железных прутьев несколько абстрактных композиций, и на выходе вы все равно получите настоящее железо; но если вы составите несколько абстрактных композиций из слов, вы получите бессмыслицу. А что плохого в бессмыслице. Например. О, Господи, черт тебя побери; возьми линейный сюжет, возьми разрешение конфликта, возьми третье по счету прямое дополнение, со всеми делами, может быть, это все понятия и устаревшие, да, собственно, такие они и есть, без сомнения, совершенно несостоятельные в наши нынешние времена, безо всякого сомнения, но ведь живем же мы до сих пор в согласии с часами и календарем, это я просто ради примера, и, пусть времена года возвращаются снова и снова, наши годы к нам, несчастным смертным, не вернутся; мы устаем и стареем, мы начинаем думать о том, как все было раньше, или могло быть, и как теперь фактически обстоят дела, и фактически мы впадаем в раздраженность и в отчаяние, а средств осуществить что-либо у нас становится все меньше, и слов тоже.

Двигай дальше. Это невозможно. Да-да, и впрямь пора двигать, уже поздно, еще один шаг и привет, нам обоим. Неопределенность. По правде говоря, ты сама меня вынуждаешь, по правде говоря, люди ведь до сих пор как-то живут, каждый своей жизнью, какой бы ничтожной, безрадостной и краткой она ни была, короче, чем ты думаешь, и у людей есть характеры, а у их поступков есть мотивы, которые мы с большей или меньшей долей невероятности угадываем по чисто внешним признакам, как то: внешность, речь, поведение и так далее, ты меня не слушаешь, да брось ты, продолжай, чем еще я, по-твоему, занимаюсь, люди по-прежнему влюбляются, и расстаются, ага, туда-обратно, туда-обратно, и они доставляют друг другу радость и причиняют боль, разве не так, и делают они все это на все тот же более или менее привычно-драматический манер, вышел он из моды или нет, двигай-двигай, а я и двигаю, и то, что между ними происходит, есть не только самое интересное, но и самое наиважнейшее из всего, что только есть в этом сраном, на смерти построенном мире, пардон за прилагательные. И не чем иным, как именно этим, моя дорогая, именно поисками способов выразить все это писатели и занимаются в сей прилагательное, прилагательное час столь же то же самое то же самое того же самого существительного, что и раньше, иначе их, то есть, собственно, наша проклятая привычка к самокопанию приведет их, то есть, собственно говоря, нас, к, ну вот, начинается, говори уже прямо, а я и собираюсь, сделай милость, хоть раз в жизни, скажи просто и прямо, по-английски, а я именно к этому и веду, себя и свое гребаное антиклимактерическое существительное, мы сами друг друга толкаем на то, чтобы заполнить пустоту.

Доброй ночи. Что, уже все? Ты что, не в состоянии читать между строк? Еще один шаг. Доброй ночи, неопределенность, доброй ночи.

О, Господи запятая как я ненавижу всяческое самокопание. Я презираю то, до чего мы дошли; наша отвратительная отвратность вызывает во мне отвращение, наше место наше время наше положение вещей, наше отвратительное искусство, эта в равной мере необходимая история. Пустоты наших жизней. Уже почти все. Пусть dénouement наступит поскорей и — неожиданно, по возможности безболезненно, по крайней мере быстро, главным образом поскорей бы. Ну, живо, живо! Господи, да разве это когда-нибудь…

Еще не отдышавшись, отказавши Фебу, внезапно я узрела все — но нет в том проку. Греки сыплются из конского брюха как кал, этот конь пожрет мой город; некому станет следить за Аполлоном влюбленным, наделяющим ясностью взгляда и проклинающим, буде отринет его одаренная. Дорогою ценой сохраненная честь похищена будет голодным солдатом. Я вижу Агамемнона, обратившего меня в рабу, я вижу, как он встретит смерть в Микенах. Далее — тьма.

Дорогая Прокна: несчастная твоя сестра — вот кто вышил сей пеплос. Смотри внимательно: он прячет горькую судьбу в бессмысленных линиях узора. Пришел Терей и взял ее с собой; он вез ее во Фракию… но не затем, чтоб повидать сестру. Он заманил ее в дремучий лес, связал и изнасиловал. Язык он ей затем отрезал и скрыл ее, и она поет теперь о мщении и смерти.

Я, Крисп, гражданин Коринфа, видел Бога вчера. Сегодня я в бреду. То, что узрели глаза мои, не выговорить, не описать. Все думают, я восхваляю священное Его имя, принимают ужас мой за пение гимнов, кощунства мои — за экстаз. Священное писание расшифровано неверно, там нет благословений и песен блаженства; по правде говоря, лишь поношения там, проклятия да непристойнейшего рода заповеди. И да будет так.

Сладкая царица Савы, возлюбленное высочество: Соломону нужен твой трон! Берегись его власти; он из боли моей чеканит монету лжи и коварства. Послушай, он говорит, что слышал, как удод твой пел: мол, Царица, его хозяйка, не почитает более Аллаха! Теперь он повелевает тебе прийти в его дворец, ты поплатишься за свою ошибку… Я тоже ошибся, сложив ту любовную песнь; как пел бы я тебе, когда б язык его не царствовал столь властно над моим — и над твоим.

Эд’ пелут’, кондо недоде, имба имба имба. Синге эру. Орумо имоо импе руте скелете. Импе рэ скеле лее дуто. Омбо тэ скеле те, бэрэ тэ кюре кюре. Синтэ тэ лютэ синтэ кюру, тэ руметэ. Онко кеерэ скетэ, тере лютэ, идее лете леел’ люто. Скеле.

Неудачи, принуждение и страх делают искусство хитроумным, отчаяние вдохновляет. Увенчанные лаврами пророки говорят о будущем загадками. Страшные старые сказки рядятся в наши одежды, на всех языках разносятся жуткие вести. Кажется, что говорящие птицы роняют слово за словом пророчеств, на деле они просто вопят с досады. Бессмысленнейший лепет, пойми мы его, может оказаться тайным и темным посланием или молитвой.

I

Не уничтожив уже написанного, он начал историю заново, в несколько иной манере. Если прежний вариант начинался в откровенно документалистском стиле, а затем шла сознательная дегенерация или, по крайней мере, модуляция в нечто диссонансно-ирреальное, на сей раз он решил от начала и до самого конца рассказать свой сюжет традиционным, «реалистическим», не сознающим собственной ущербности способом. Будучи по призванию писателем, автор этих строк не был бы автором этих строк, если бы в один прекрасный день ему не пришла в голову мысль о том, что и его собственная жизнь может с изрядной долей вероятности быть не чем иным, как художественным вымыслом, фикцией, в которой он играет роль главного или второстепенного действующего лица. Случилось так, что в это самое время[37] он сидел в своем кабинете и пытался набросать первые несколько страниц очередного рассказа: общая идея этого текста уже несколько месяцев неотвязно его занимала, наряду с несколькими другими столь же общими идеями, но ряд конкретных элементов замысла, элементов, без которых дело вообще навряд ли сдвинется с мертвой точки, оставался неясным. Если подробней: повествовательную структуру можно представить состоящей из «базовой ситуации» (Шехерезада не хочет умирать), которая фокусируется и приобретает возможность драматического развития в «исходной ситуации» (Шехерезада развлекает и отвлекает Повелителя бесконечными рассказами), ряд обстоятельств которой значимы в первую очередь благодаря их связи с «базовой ситуацией». В случае с нашим автором на него снизошла как раз «исходная», сперва в виде зачаточного наброска в блокноте: D начинает подозревать, что его жизнь представляет собой не что иное, как роман, а сам он есть вымышленный персонаж, — затем мало-помалу подробная разработка замысла разрослась до нескольких страничек в рабочей тетради, в которой он более детально разрабатывал свои случайные озарения: поскольку D пишет своего рода художественный отчет о своем навязчивом состоянии, в этом отчете он уже безусловно ведет сугубо вымышленное существование, отражая тем самым свою собственную — как ему представляется — ситуацию. Более того, о Е, герое отчета D, говорится, что и он ведет точно такой же отчет, и отражение тем самым распространяется на оба онтологических направления, и так далее. Однако «базовая ситуация» — некое особое стечение обстоятельств, в которых должен оказаться D и которые должны придать его попыткам доказать, что он реален, особую драматичность, при том условии, конечно, что он вообще будет таковые предпринимать, — упрямо не давалась его воображению. Как обычно, вопрос сводился к двум основным «зацепкам»: каковы будут последствия, в том случае, если подозрения D — а в конечном счете и Е — получат подтверждение или, напротив, будут опровергнуты, и какой во всем этом интерес для читателя?