Нельзя же начинать рассказ такой отчаянной скучищей, сказал он сам себе, проглядев это длинное вступление. Здесь не только не пахнет «базовой ситуацией», но и сам стиль отмечен тяжеловесностью и этакой манерной старомодностью, похоже на английские переводы Томаса Манна, а так называемая «исходная» по меньшей мере спорна: выстроенная на одних сплошных экивоках и дурацкой игривости, от которой идет кругом голова, с привкусом модного нынче солипсизма, совершенно не оригинальная — одним словом, образчик стандартнейшей для двадцатого века прозы. Еще одна история о писателе, который пишет историю! Еще один regressus in infinitum! Кто не предпочтет подобной мутотени искусство, которое по крайней мере имитирует что-то, помимо собственных процессов жизнедеятельности? Которое не вопит на каждом шагу: «Не забывай, что я — обманка!»? Которое принимает собственную миметичность как должное, вместо того чтобы утверждать ее только для того, чтобы (кстати, не бог весть какая хитрость) опровергнуть — или наоборот? Хотя как расположенные, так и не расположенные к нему критики характеризовали его творчество как авангардное, в глубине души он не любил экспериментальной по своему характеру литературы, озабоченной самокопанием или открыто задвинутой на метафизике, вроде Сэмюэла Беккетта, Мариана Катлера или Хорхе Борхеса. Логистические фантазии Льюиса Кэрролла нравились ему меньше, чем простенькие авантюрные романы, умеренно сентиментальные любовные истории или даже маниакально обстоятельные образчики реализма, вроде толстовских опусов. Его любимыми современными писателями были Джон Апдайк, Жорж Сименон и Николь Рибу. По большому счету, он плевать хотел на театр абсурда, на «черный юмор», на аллегорию под любым соусом, на апокалиптические бредни, разодетые напоказ в безвкусную сюжетно-драматическую мишуру.
То же самое можно сказать и о его жене, и о взрослеющих понемногу дочерях-подростках, которые в этом смысле предпочитали всяческой литературе живую жизнь и если вообще читали художественную прозу, то исключительно для развлечения. Их любимые сюжеты (да и его, в конечном счете) начинались если и не с «однажды много лет назад», то по крайней мере с захватывающих обстоятельств, ясно очерченных действующих лиц, четко выстроенного действия. С отшвырнул в сторону тихо поскуливающую рукопись и нетерпеливо распахнул застекленные двери, которые вели из его обшитого дубовыми панелями кабинета на террасу. Остановившись у каменной балюстрады, чтобы раскурить выточенную из верескового корня трубку, он заметил сквозь лавандовый каскад глицинии, что гибкая Глория, Глория, чьи глаза были робкими, а грудь — воинственно пышной, в который раз разлеглась позагорать у него на лодочном причале.
Господи Боже мой, воскликнул он про себя. И вот ведь, что особенно противно: подозревать, что ты — вымышленный персонаж, — это одно дело, но что проза, в которую ты попал, — проза, которой ты, собственно, и являешься, — относится к наименее приятному для тебя разряду, это уже слишком. Его жена вошла в кабинет с чашкой кофе и яблочным пирожным, поставила чашку и блюдце у него под рукой на рабочем столе и вернулась в гостиную. Эд’ пелут’ кондо недоде; ньынг ньянг. Одним из проявлений шизофрении, это вам всякий скажет, является постепенный сдвиг интересов из области реального в область фантазии, данный процесс зачастую сцеплен с искаженным или фрагментарным восприятием действительности, тягой к абстрактно-формальным аспектам явлений, растущей озабоченностью и даже одержимостью, структурой, орнаментом, узором ради них самих — в особенности структурами барочного, то есть избыточно усложненного и детализированного характера — вплоть до (полного) исключения репрезентативного «содержания». Существуют и другие проявления. Есть и еще одна забавная деталь: художники и скульпторы зачастую создают на поздних, продвинутых стадиях психического заболевания произведения более сильные и интересные в сравнении с реалистическими опусами, исполненными в более ранний, «здоровый» период творчества. О том, устраивает ли самих художников подобная перспектива, ничего не сообщается.
В зашел к знакомому литератору, В***, который как раз приехал на отдых с миссис В и детишками на Восточное побережье Мэриленда. «Так ты говоришь, не хватает базовой ситуации. А тебе не приходило в голову, что именно это обстоятельство и может выступить в роли этой самой базовой ситуации? Мне приходит в голову, что если она есть, значит, ее нет. И наоборот. А при таком раскладе чего тебе по-настоящему недостает, так это хорошо проработанной исходной, толчковой ситуации, или завязки, для того, чтобы драматизировать авторскую или нарративную grundlage[38]. Нарративную что. Просто взять и написать: С начинает подозревать, что мир, в котором он живет, есть роман, а он сам — вымышленный персонаж, есть само по себе не что иное, как готовая завязка; далее необходимо задать ей поступательное движение, введя некий конфликт, а также комплекс осложнений, не дающих ему разрешиться прямо здесь и сейчас. Я бы также порекомендовал воздержаться от неприкрытого и нарочитого обсуждения самого процесса наррации. Via negativa[39], так же как и ее позитивная противоположность, являются, по сути, и нельзя об этом забывать, всего лишь противоположными полюсами одного и того же континуума. Завел шарманку. У него диссертация на эту тему.
Если уж мне суждено стать вымышленным персонажем, заявил себе G, то я хочу, чтоб это вышла, как говорится, история что надо, а не какой-нибудь там авангардный изыск. Я хочу, чтобы в моем сюжете кипели страсти и лилась кровь, хочу героев, которыми сам бы мог восхищаться, и героинь, которых мог бы любить, незабываемых речей, живописных персонажей второго плана, поэтического языка. Не важно, если фабула выйдет наивной и прямолинейной: плевать на современность! Надо же, каким реакционером оказался J. Как будет звучать подобная чушь через тридцать шесть лет после настоящего момента?[40] Как будто. Если бы он только мог провести К от начала и до самого конца своей истории, мрачно раздумывал я; если бы он только смог держать себя в руках до конца этого предложения; не сойти с ума; не покончить с собой и/или окружающими. Ну, и что тогда, мрачно раздумывал я. А ну, живо, еще одно предложение, еще одну историю. Шехерезада, единственная моя любовь! Все эти ночи ты держала в тайне от Повелителя, от моего соперника, главный секрет, что после дефлорации в нем больше нет необходимости, ты все равно покончишь с собой, как только тебе откажет твоя великолепная фантазия.
А почему бы ему не начать свою историю с самого начала, думал X, например, словами а почему бы ему не начать свою историю с самого начала, и так далее? Жена Y вошла в его кабинет в тот самый момент, когда он совсем уже собрался выплеснуть ребенка вместе с водой. «Ни на минуту не выплеснуть ребенка, в то время как выбрасывание в окружающую среду целых потоков использованной воды превратилось к настоящему моменту[41] едва ли не в основную жизненную цель всего цивилизованного человечества. Я безуспешно твердил об этом В***. С чего это ты так уверен, что все происходит не в кино и не на театральной сцене?»
А с того, ответил U, хотя ему определенно и довольно часто казалось, что он всего-навсего играет свою роль или роли, он и понятия не имеет, кто такой в действительности этот актер, который играет, в то время как даже самый твердолобый сторонник метода Станиславского, скорее всего, признает, если взяться за него всерьез, что даже в середине акта, на сцене, он в состоянии помнить о собственной внесценической идентичности. Я скажу больше, значительная часть так называемой «драмы» Т, фактически большая половина его жизни, прошла незамеченной, поскольку состояла исключительно из внутренних диалогов, из интроспекции, выразить которую визуальными сценическими средствами крайне трудно. К примеру, он никому не говорил о растущей уверенности в том, что он являет собой вымышленное действующее лицо, а поскольку он не был предрасположен к разговорам вслух с самим собой, «зритель», «посторонний наблюдатель» вполне мог составить о нем впечатление как о веселом, общительном и жизнерадостном человеке, нимало не подозревая, что, и так далее. Оно, конечно, можно легко себе представить, что вдобавок к выраженным словесными средствами чувствам и мыслям царя Эдипа на душе у него еще много всякого происходит; в головах и душах персонажей и актеров может разыгрываться любое количество невидимых миру драм, относительно которых аудитория будет пребывать в таком же неведении, как жена и друзья V относительно его растущей внутренней убежденности в том, что он — персонаж вымышленный. Однако по всему выходит, что средой его обитания и способом жизни является художественная проза — причем рассказанная либо от первого лица, либо от третьего, но традиционно всеведущего.
