Не вымысел ли ты мой, путешествие? Есть ли море и ночь, задаюсь я вопросом, вне меня и моего знания о них? Существую ли сам я, или все это — сон? Иногда и в этом сомневаюсь. Но если я есть, кто я? Некое Послание, во мне заключенное? Но как я могу быть одновременно кораблем и грузом? Вот это-то и не дает мне покоя, стоит только остановиться на миг.
Беда моя в отсутствии точки опоры. Много есть теорий — кто мы такие да где мы, куда мы плывем да зачем, — и многие из них правдоподобны. Но разве могу я не признать права на истинность за самыми вздорными из них? И с готовностью признаю. Если иногда, под настроение — когда двигаюсь, скажем, в такт с плывущими рядом и восклицаю с ними в унисон: «Вперед и вверх!», и мне кажется, что есть у нас общий Создатель, и пусть Его природа и цели непостижимы для нас, но Он, вызвавший нас к жизни, поставил в тайной мудрости своей Ему одному ведомую цель нашего путешествия, — если (под настроение) я и пробую жонглировать подобными идеями, достаточно, кстати сказать, популярными, то оттого лишь, что сама их абсурдность нашему путешествию сродни. Можно даже сказать: они абсурдны, потому я могу в них поверить.
Знакомая фраза. Кажется, слышал уже.
Вот еще парадокс: остановки в пути помогают мне плыть. Меру за мерою, вверх и вперед, в бешеном темпе, вместе со всеми — и я повисаю в пространстве, разочарованный и опустошенный; я думаю о ночи, о море и о путешествии, пока течение относит меня вспять, меру за мерой: я продвигаюсь медленно, но я живу, я продолжаю жить, воистину, тогда как многие пошли ко дну — те, кто был сильнее и выносливей меня, жертвы неослабной joie de nader. Я видел, как тонули лучшие пловцы, пришедшие со мною вместе. Бесчисленно число умерших! Тысячи уйдут под воду, пока я договорю эту фразу, миллионы, пока я буду отдыхать перед новым рывком. А сколько нас кануло с тех пор, как мы ринулись к цели, смелые в незнании нашем: десятки миллионов, сотни? «Любовь, любовь!» — пели мы в четверть миллиарда глоток, белою пеной взбив теплое море, гордые радостью плыть. Они уже утонули — все, непотопляемые оптимисты и мокрые курицы, лидеры и ведомые, всех поглотила пучина, кроме меня, никчемного. И все же паузы в пути, мои раздумчивые паузы, дающие мне силы плыть: кто как не они в ответе за мое смятение, за растерянность и отчаяние — странные чувства для пловца, — кто как не они в ответе за мои подозрения… о бессмысленности нашего ночного путешествия морем.
В самом деле, если я и отправлюсь когда-либо к теням усопших, то потому лишь (не станем брать в расчет усталость), что утопиться для меня — поступок не более бессмысленный, чем плыть дальше.
Я знаю, есть такие, кто, кажется, и впрямь наслаждается плаванием, кто любит плавание ради него самого, так они говорят, или те, кто искренне верит в «достижение Брега», в «передачу Послания» (чьего Послания, хотел бы я знать? и кому?) и готовы умереть ради смутной этой перспективы. Я — нет. Плавание само по себе я нахожу не столь уж неприятным, чаще — утомительным, иногда это просто пытка. Аргументы функциональные и анатомические меня не впечатляют: допустим, мы способны плыть, мы плаваем, допустим, длинные наши хвосты и обтекаемые формы голов «созданы для» того, чтобы плавать; отсюда ни в коей мере не вытекает — для меня, по крайней мере — что мы обязаны плыть или иным путем стремиться «выполнить свое назначение». А если откровенно — Чье-то еще назначение, ибо мы предназначены, как я могу заключить из жизненного опыта, для того лишь, чтобы погибнуть, так или иначе, раньше или позже. Бессердечный оптимизм наших (покойных) вождей, собственный мой юношеский пыл, слепая гордыня — теперь они пугают меня; в печали моей по усопшим товарищам я безутешен. Если существует оправдание ночному путешествию, никакому пловцу не понять его.
Ах, если уж на то пошло — «Любовь!» — только и слышалось отовсюду: «Любовь поддерживает нас, любовь нас направляет!» Перевожу: мы не знаем, что поддерживает и направляет нас, но мы знаем — направляют нас хуже некуда, а поддержка — кто ее видел? Любовью именуем мы наше незнание о большем, о связующем и подгоняющем нас. Далее — «достижение Брега»; а если Берег существует лишь в воображении плывущих, выдумавших его, дабы найти оправдание одному прискорбному факту: мы плывем, мы ничего другого не умеем, мы плыли всегда и будем плыть без отдыха и срока (я — исключение), пока не сдохнем? Предположим даже: Берег есть — и вот мы, как представил однажды эту сцену мой циничный приятель, поднимаемся из утонувших и видим: выспренные бредни и вульгарные метафоры обернулись вдруг истинной правдой: изрядных размеров Творец, Светлый Брег в конце ночного путешествия морем — что стали бы делать там пловцы? Стоит лишь берег вообразить, и в голову не придет ничего, кроме негатива к теперешней ситуации: нет больше моря, нет ночи, нет путешествия. Короче, благословенный мир утопленника.
«Мы не думаем, не стонем, мы плывем себе и тонем…» Ибо даже минутное размышление обнаружит бессмысленность плавания. «А какая разница, — говаривали мне, едва ли не с последним глотком воздуха подчас, — Ночное путешествие морем может быть и абсурдно, но мы плывем, хотим мы того или не хотим, против течения, вверх и вперед, к Берегу, которого может и вовсе не быть, а если он есть — то недосягаем». По здравом рассуждении, продолжали они, две дороги лежат перед пловцом: не напрягаться более и пойти себе с миром ко дну или принять абсурд за изначальную данность, принять ночное путешествие таким, какое оно есть; плыть дальше, не взыскуя ни смысла, ни цели, в согласии с собой и с миром — и в сострадании к плывущим рядом, ибо все мы равно погружены в море и во тьму. Ни одна из дорог неприемлема для меня. Если даже гипотетический Берег не в состоянии оправдать моря, запруженного телами утонувших ближних, говорить о плавании-в-себе как о наличном бытии за неимением лучшего просто-напросто непристойно — так мне кажется. Я продолжаю плыть — но потому лишь, что слепая привычка, слепой инстинкт, слепой страх захлебнуться все еще сильнее во мне, чем ужас нашего пути. И если случалось мне время от времени оказывать соседу помощь, кричать или петь со всеми вместе или даже передавать кому-то гениальные прозрения великих утопших — я просто по складу своему всегда старался избегать излишнего внимания к собственной персоне, только и всего. Двинуться в сторону, отыскать свой единственный путь, покинуть ближних без сожаления или посвятить себя бессовестной погоне за удовольствиями — я не могу всерьез осудить унесенных этим ветром; порой я даже завидую им и презираю себя за слабость, за приземленность, мешающую мне последовать их примеру. Но бываю и более рассудителен и тогда напоминаю себе: я отвергаю саму их свободу, их самостоятельность, ибо в нашем сумасшедшем мире самостоятельность и свобода еще более — трагически — абсурдны, чем унылое виляние хвостом в общепринятой манере. Самоубийцы, бунтари, парадоксалисты — говорящие НЕТ и говорящие ДА роковому нашему путешествию, — в конце концов я отвергаю всех вас, я качаю головой. И только всплеск всплакнет по вашим трупам, один, другой, третий, как ушли уже сотни разных прочих: друзья, враги, братья; дураки, мудрецы, скоты; и ничтожества, миллион за миллионом. Я завидую вам всем.
Нелепая шутка: я, кто находит доктрину выживания наиболее приспособленных отвратительной и тавтологичной (приспособленность означает, насколько я могу судить по опыту, не что иное, как способность выжить — талант, единственным признаком которого является факт выживания, но есть и некие общепризнанные ингредиенты сего качества вроде силы, бессердечия, коварства), могу оказаться единственным выжившим пловцом! Доктрина тошнотворная, к тому же она и ошибочна. Случай напропалую топит годных и негодных, выталкивает на поверхность неприспособленных заодно с приспособленными, какую точку отсчета не выбери, — итак, путешествие не только жестоко и ничем не оправдано, оно еще и бессистемно.
«Один раз плывем». Зачем же напрягаться? «Пока не утонешь, не достичь тебе Светлого Брега. Чушь собачья. Один из давних моих попутчиков — тот самый циник с богатой фантазией, в числе первых ушедший под воду, — развлекал нас эксцентричными догадками, пока мы ждали начала путешествия. Его излюбленная теория выглядела так: Отец действительно существует. Он действительно создал и нас, и море, в котором мы плывем — но безо всякой цели и даже, вероятно, бессознательно; Он создал нас и сам того не заметил, вроде как мы творим волны каждым движением хвоста, и может до сих пор не подозревать о нашем существовании. Еще одна теория: Он о нас знает, но Ему нет до нас никакого дела, что бы с нами ни случилось, Он просто созидает (вольно или невольно) моря и пловцов через более или менее равные промежутки времени. В минуты глубокого отчаяния — скажем, в последние минуты его жизни — друг мой предполагал даже, что Создатель и вовсе не желал нашего появления на свет; есть и в самом деле Берег, доказывал он, и мы обязаны плыть к нему, ведь, по крайней мере, некоторые из нас могли бы спастись, — но по причинам, нам неведомым, Он изо всех сил мешает нам достичь вожделенной цели и выполнить наше назначение. Короче говоря, «Отец» наш — наш враг и потенциальный убийца! Столь же яростны и с традиционной точки зрения возмутительны были его рассуждения о природе Творца: Он якобы мог вовсе и не быть пловцом, но неким чудищем, может быть даже бесхвостым; Он мог быть глупым, злонамеренным, извращенным, Он мог просто спать и видеть сны; цель, для которой он создал нас и отправил в путь, над постижением которой мы ломаем наши головы, может оказаться аморальной, даже непристойной. И так далее, и так далее: не было конца и края догадкам этого парня — и фантазии его было несвойственно необходимое чувство меры; у меня есть причины допускать, что безвременная его кончина, входило то в планы «нашего Творца» или нет, была ускорена стараниями некоторых товарищей по плаванию, возмущенных кощунством.
