«А когда я оказался на фаросском пляже, впустую проплавав семь лет после гибели Трои, и умолял Протея указать мне путь к дому, он предрек мне, что однажды я буду наконец сидеть в своем собственном доме, пить вино с сыновьями погибших товарищей и рассказывать им сказки про их канувших в лету отцов; женушка моя будет вязать у огня приданое дочке на свадьбу и прилежно подливать нам вина. Эта сцена воссияла в моем сердце, и ритм был — ритм вязальных спиц; египетские волны шипели на песке, как попавшая в очаг заболонь, и нильский ил вдруг сделался у меня на языке сладким, как вино. Но потом мне представляется, что я дома, в Спарте, говорю с сыном Нестора или Одиссея, Елена снова что-то подмешала нам в вино, я знаю почему, одну из притупляющих боль травок, которых она понавывезла из Африки, и моя история настолько захватывает меня, что вот он я, опять в пещере, на пару с Морским Старцем».

Можно с уверенностью сказать лишь одно: где-то Менелай потерял верный курс и кормчего, сбился с пути, чтоб никогда уже на него не вернуться, потерял себя, стал просто записью, записью о постепенной утрате контакта с действительностью. Он стал историей собственной жизни, которой заманивает теперь в ловушку неосторожных и неуверенных в себе.

«“Попался! — воскликнул я про себя, вообразив, что Телемака пробрало настоянное на травах винишко. — Ты угостил свой желудок моей трапезой, свои надежды — моими новостями об Одиссее, свои глаза моей женой, которая годится тебе в матери. Теперь и я угощусь твоим слегка подогретым вниманием и расскажу тебе историю о том, Как Менелай Впервые Завалил Елену На Восьмой Год После Войны. Что, пробрало, а? Задел я тебя за живое? Наверно, хочешь знать, как оно так вышло? Где, к Гадесу, мы в те дни обретались? Куда я плыл? На кого наложил лапу? На Протея? На Елену?”»

«“Телемак, сын Одиссея, — ответил парень, — приехал с обильной козами Итаки затем, чтобы узнать о судьбе своего отца, однако он согласен не вырывать полы плаща из рук хозяина и всю ночь внимать истории о том, Как Ты Потерял Кормщика, Странствовал Семь Лет, Пристал к Берегу на Фаросе, Подкараулил Эйдотею, Сцапал Протея, Узнал, Как Вернуться в Грецию, Отправившись Вверх по Нилу, и Овладел Своей Женой, красивейшей из всех женщин, которых я когда-либо видел, После Воздержания Длиною в Восемнадцать Лет”».

«“Семнадцать”».

Я все рассказываю так, как было. «“Слышишь этот перестук?”» — говорю я сам себе, спросил я Телемака.

«“Я слышу”», — ответил Писистрат.

«“Она вяжет! Елена Троянская готовится стать бабушкой! Империя рассыпалась во прах, целое поколение отправилось к праотцам, сотня царей рассталась ради нее с жизнью, а она сидит себе, не имущая сраму, как Пенелопа, и ни единой царапины на ней, — и вяжет!”»

«“Прошу прощения, — сказала Елена — если речь пойдет об этом, я иду спать, вдоль по коридору, вторая дверь налево. У дамы свои представления о гордости. До встречи, Телемак. Хорошего тебе застолья, доброго вина и сна, мой Менелай, любовь моя”».

«“Зевс иже еси на небеси! — говорю я воскликнул я. — Почему только я не убил тебя в доме у Деифоба, не предал мечу вместе с Троей?”»

«Елена обернулась к нам с улыбкой и прошептала: “Любовь”».

«“Что она имеет в виду, — спросил Писистрат Несторид, который прибыл вместе с Телемаком, днем, из песчаного Пилоса, — что ты ее любишь и ценишь, к примеру, выше чести, выше самоуважения; выше всех тех мужей и благородных целей, ради которых ты отправился на войну; выше Менелая?”»

«“А почему бы и нет?”»

«“Не означает ли это, что тройняшки-слоги ее имени разжигают в тебе противоречивые страсти? Что сердце твое бьется с твоим сердцем, покуда сам ты не начинаешь пылать, как угли Илиона?”»

«“Мудрый сын мудреца-отца! Ее улыбка засевает пашню моей памяти зубами Кастальского дракона; я становлюсь сонмищем воинов, и каждый бьется со всеми остальными; а выжившие опускаются пред нею на колени; быть может, гибнут лучшие из них. Если Эней, сын Афродиты, не смог ее убить, могу ли я, простой почти что смертный?”»

«“Все это очень интересно, — говорю я сам себе, сказал Телемак. — Хоть мы и пробыли весь день в дороге и очень устали, ничего мне сейчас не хочется больше, чем сидеть в полной темноте, совершенно неподвижно, а ты бы держал меня за край хитона и рассказывал о том, Как Твоя Достославная Жена Не Допускала Тебя До Своего Тела Полных Семь Послевоенных Лет, Но Допустила На Восьмой. Если я в нужный момент не вскрикну, пораженный до глубины души, или не проявлю другой соответствующей случаю реакции, то знай: я просто онемел от увлеченности сюжетом”».

«“Так тому и быть”,— сказал я», — говорю я. «По правде говоря, — объясняю я сам себе, — когда мы наконец-то прибыли обратно в Спарту, Елена подняла забытое вязанье и взялась за него, не спустив ни единой петли, как будто не было ее восемнадцать дней, а не лет, как будто она ездила в гости к сестре, а не рожала ублюдков своим троянским любовникам. Зато я пристрастился к терпкому вину сомнения: кто я такой, самый главный в мире дурак и рогоносец или счастливейший из смертных. А уж если в город приезжали вдруг старые боевые товарищи или их сыновья, обменяться байками про былые бои, я так им упивался, что не смог бы отличить Елены от Геллеспонта. Так случилось и в тот день, когда к нам прибыли сыновья Одиссея и Нестора. Я провожал дочку, отправлял ее на свадьбу, выходить за Ахиллова сына, и одновременно встречал дочь Алектора, приехавшую, чтобы выйти замуж за моего собственного сына; дворец был битком набит родней, вино текло ручьями, и я заливал им свои былые беды; когда я отправлялся в Трою, едва успев привыкнуть к статусу женатого мужчины, все они были младенцами; к тому времени, как я вернулся домой, это были взрослые мужчины и женщины, готовые обзавестись своими собственными семьями; что ж удивительного в том, что я так остро ощущал приближение старости, и груз несчастий, и жажду; куда девались все мои детишки? Лучшие годы жизни?»

«Когда нагрянули мальчики, я, само собой, принял их за каких-нибудь приятелей своих собственных детей, которые приехали на праздник; я приказал, чтобы им помогли помыться и умаститься с дороги, выдали им чистую одежду и налили вина. Мы с Матушкой всегда считали, что лучше держать дом открытым для всех дальних и ближних соседских ребятишек, чем не знать потом, в чьем доме искать своих собственных. Никто не сможет сказать, будто я не гостеприимен. Но, не стану скрывать, как только мне сказали, что они чужаки, что-то у меня внутри екнуло; красивые парни, сразу видно, что из лучших семей, в полном расцвете мужественной юношеской красоты, я сам был таким же двадцать лет назад, и Парис, когда он заглянул ко мне на огонек, а я предложил ему выпить и сказал: “Все мое — твое…”…»

Почему ее не называют Еленой Спартанской?

«Я показал им дом, все наши африканские побрякушки — уж тут-то челюсти у них поотвисли; потом мы пообедали и поиграли в отгадывание загадок. Несторова сына я узнал довольно скоро, вылитый отец, славный такой парень, но героя из него не выйдет, вы понимаете, о чем я говорю. Другой был тот еще мальчонка; что-то было в нем такое, чего сразу не ухватишь; в глаза не смотрит; за столом сидел, улыбался в тарелку; но умница, и недурен собой, когда-нибудь он еще перевернет этот мир вверх тормашками. За обедом я не спускал с него глаз и решил, что либо это мой племянник Орест, по-прежнему в бегах после убийства матери и ее козла-любовника, или же Одиссеев Телемак. Как в том, так и в другом случае радоваться было нечему; когда Протей рассказал мне, как Клитемнестра с Эгистом зарубили моего брата топором, в ту самую минуту, когда он ступил на родную микенскую землю, что вы думаете, Елена пролила по этому поводу хотя бы слезинку? “За что боролся, на то и напоролся, — сказала она, — нечего было путаться с этой сучкой Кассандрой”. Но когда мы заехали туда по дороге домой, и обнаружили, что и ее сестрица, и Эгист давно покоятся на кладбище, какой она подняла вой, подайте ей голову Ореста, причем немедленно! Помоги ему Зевс, если ему вдруг вздумается навестить своего дядю Менелая! С другой стороны, если мальчик Одиссеев и пошел в отца, мне придется крепко присматривать за свадебным серебром — да и за невестой».