«Только я успел разложить по порядку все эти незадачи, и вдруг, как назло, врывается мой старикашка придворный поэт, как всегда, в поисках подачки, и затягивает свой хит про гнев-богиня-воспой-Ахиллеса-Пелеева-сына, как раз то, чего мне в тот момент и не хватало; и прежде, чем я успел вытолкать его взашей, я уже ручьями лил слезы в чашу с вином и сожалел, что не умер наутро после первой брачной ночи. Следом ворвалась Гермиона, почти такая же хорошенькая, как ее мамаша, посмотреть, что это еще за чужестранцы; минута, и началось все то же: “Парис, позволь тебе представить Елену”,— но тут я собрался с духом, цыкнул на нее и выгнал вон. Но даже и тут меня осенило кошмарное предположение: а что, если у Париса был сын, о котором мы ничего не знали, который ускользнул из обложенной со всех сторон Трои, вроде как этот проныра Эней, вырос где-нибудь в укромном месте, а теперь приехал украсть мою дочь, как когда-то его папаша увел у меня жену! Еще один конь! Еще один Гектор! Еще один глоток вина».

«И стоило мне припасть к кубку, жадно, глоток за глотком, парень подмигнул, кивнул в сторону двери, сквозь которую я выставил Гермиону, и сказал: “Славное местечко, а, Несторид?” То есть, помимо всего прочего, Писистрат открылся и выбыл из игры. Что ж, самое лучшее — играть по прежним правилам. “Нет, ребята, никуда я вас не отпущу, — заявил я, — я не самый бедный грек в этом городе. Впрочем, Зевс судия, стоит ли то, что вы видели, того, что я на все это потратил. Восемь лет я слонялся по белу свету, брал что подвернется под руку и мечтал подохнуть. Все эти вещи, они с Кипра, из Финикии, Египта, Эфиопии, Сидонии, Эремби — даже из Ливии, где ягнята родятся с рогами”».

«“Так с рогами и родятся!”»

«Тут я исполнил свой обычный номер, стал рассказывать историю, где фигурировали все необходимые мне лица, и следил за реакцией, которое из имен вышибет из глаз таинственного гостя слезы. “Пока я пиратствовал на море, — вещал я, — сестра моей жены убила моего родного брата, на том основании, что сама десять лет кряду нарушала супружескую верность с Эгистом — он мне был кузен. Ее сынок Орест, да будут боги к нему благосклонны, прикончил их обоих; но стоит мне подумать об Агамемноне и обо всех прочих, кто сложил свою голову ради Елены, и я готов отдать две трети своего состояния только за то, чтоб они сейчас были живы”».

«Сквозь собственные слезы я принялся искать следы слез на глазах чужестранца, но только он и сказал: “Везет же Ахиллиду, ничего себе, оторвал он кусочек!”»

«“Но кого мне более прочих недостает, — продолжил я, — так это хитроумного Одиссея”».

«“Что такое?”»

«“Да-да, — не унимался я, — я говорю себе дальше, — Порой я задаюсь вопросом, что сталось с ним, и с доброй верной Пенелопой, и с маленьким Телемаком”».

«“Ты знаешь Телемака?” — спросил Телемак».

«“Когда-то видел, — ответил я. — Двадцать лет тому назад, ему тогда исполнился годик; я положил его в борозду перед плугом, чтобы отец решил — резать ему дальше или нет — и переодиссеил Одиссея. Более того, я решил, что если он вернется в Грецию живым, я подарю ему город, здесь, в Арголиде, чтобы он мог в нем править и оставить после смерти сыну. Мы с Одиссеем, да мы бы с ним таких тут дел наворотили! Жаль, что он так с тех пор и не объявился”».

«Мальчик должным образом замочил полу плаща, и я подумал: “Ну, Атрид, теперь держись, и повнимательней приглядывай вокруг”. И пока я раздумывал, что у него может быть на уме и как бы его от этого отвадить, вошла, как и двадцать лет назад, вся в служанках и вязальных спицах, Сама, и худшего момента она, естественно, придумать не смогла бы».

«“Что такое, Менелай, почему ты никогда не передашь мне, когда к нам вдруг заглянет наследный принц? Добрый день, Телемак”».

«О, боги, но как она была прекрасна! Принцы и принцики слетались в Спарту на умницу Гермиону как мошкара на клумбу с пеонами, но матушка ее была — распустившаяся роза, купина во цвету! Далеко за сорок, но ни одной морщинки, и стоило ей повести пару раз своими роскошными серыми глазами, и вы уже знали о любви и Трое больше, чем мог поведать мой придворный бард за целую ночь, гексаметр к гексаметру. Ее фигура — да ко всем чертям ее фигуру! Она подняла глаза, они глядели на нее во все глаза, я свои — закрыл, возникла обычная пауза; потом Телемак глотнул наконец воздуха и завопил: “Пи-ыи-систрат! Что ж это за страна, коль здесь жеребые кобылы ходят шибче молодых лошадок?”»

«Лицо Несторида цветом было словно пепел, словно жало копья; а вкус у меня во рту был еще приятнее обоих. Вот если бы и Телемак был настолько же сбит с толку! Но нет, он оглядел ее, как молодой Геракл дом Феспия, и сказал: “От Зевесова смеха не смог схорониться даже многоликий Одиссей. Как так вышло, что ты меня узнала?”»

«“Ты сын своего отца, — сказала Елена. — Как-то раз, ночью, в Трое, твой отец задал мне тот же самый вопрос. Он тогда переоделся нищим и, пользуясь вечерней мглой, проскользнул тихонько в город…”»

«“Зачем?” — заинтересовался Писистрат». «“Шпионить, шпионить”,— сказал Телемак».

«“Зачем же еще? — удивилась Елена. — Никто его не узнал, кроме меня; уж я-то его узнала бы в любом обличье, и тогда я сказала своим троянским друзьям: «Глядите, новый нищий в городе. Угадайте, кто это такой?» Но как я ни старалась, мне так и не удалось заставить Одиссея произнести: «Одиссей»”».

«“Простите великодушно, сударыня, — умоляющим тоном спросил Писистрат, который на войне лишился брата, — я никак не могу взять в толк, а для чего вы вообще старались привлечь к нему внимание, раз уж он находился на вражеской территории, да еще с таким опасным заданием?”»

«“Несторид, — сказал я, — ты сын своего отца”. Но Телемак оборвал его, спросив, как он собирается получить ответ на свои вопросы, если прерывает рассказчика для того, чтобы их задать. Елена подарила его взглядом, достойным полусотни гексаметров, и сказала: ‘‘Когда мы с ним остались наедине у меня в опочивальне, я помогла ему умыться, умаститься и переодеться и пообещала, что никому не скажу о том, что он Одиссей, пока он не вернется в свой лагерь. И он за это выдал мне военные тайны ахейцев, все до одной. Ближе к утру он зарезал во сне сколько-то там троянцев, а потом я показала ему, как проще и безопаснее всего выбраться из города. Новоиспеченные вдовы были, конечно, очень недовольны, но кому до них было дело? Я к тому времени уже была сыта Троей по горло и страшно жалела, что вообще уехала из дому. У меня здесь был такой славный дворец, и дочка, и Менелай: чего еще желать женщине?”»

«Секунду поразмыслив, Телемак воскликнул: “О, благородное сердце в благородной груди! Подумать только: в то время, как вся Греция тебя проклинала, ты тайком работала на нас!”»

«Открыв глаза, я увидел, как Писистрат, зеркальная копия Старца Нестора, протирает глаза. “Я все-таки не понимаю, — сказал он, — с какой стати жена принца Париса — прошу прощения, сэр; я имею в виду фактическое положение вещей, на тот момент, конечно, — станет мыть, умащивать маслом и переодевать приблудного нищего в собственной опочивальне, да еще посреди ночи. И еще я никак не пойму, почему бы вам не ускользнуть к лорду Менелаю вместе с Одиссеем, раз уж вам этого так хотелось”».

«У него, мерзавца, нашлось бы и еще о чем спросить, но у Елены потемнели глаза и, прежде чем я успел проглотить свое вино, Телемак уже ответил: “И как бы она в таком случае смогла помогать аргивянам? Она могла бы тогда вообще не выезжать из Спарты!” Что же касается его самого, сказал он Елене, то никакая новость, если, конечно, не считать вестей о том, что его отец жив, не смогла бы восхитить его сильнее, чем информация о том, что с самого начала целью ее бегства с Парисом — в чем он теперь безусловно уверен — являлся шпионаж в пользу Греции, из самого сердца Трои; без такового шпионажа нас бы неминуемо разбили. Елена пересчитала петли и сказала: “Ты преувеличиваешь мои заслуги”.— “Нет, клянусь Зевсом!” — возгласил Телемак. “Оставить свой дом и семью, и жить десять лет с другим мужчиной, исключительно во благо собственному дому и своей семье…”»