Послушайте, друг мой утверждал, что в каждой системе творения существует два типа творцов, противоположных, но и дополняющих друг друга: один созидает моря и пловцов, другой — Ночь-которая-заключает-в-себе-море и То-что-ждет-в-конце-пути: первый — судьба, второй — назначение (и оба, даже в гигантском своем соитии, действуют неосознанно, возможно, просто не придавая значения…). Цель ночного путешествия морем — но не обязательно путешествующего или Творящего, любого из них — друг мой был в состоянии определить лишь через абстракции: осуществление, преобразование, единство противоположностей, обновление смысла. Когда мы смеялись, его передергивало, и он признавал, что смыслит во всем этом не больше нашего и прекрасно осознает нелепость, невыносимую скуку, может быть даже и непристойность происходящего. «Но один из вас, — добавлял он с кривой усмешкой, — может стать Героем, судьбою предназначенным завершить ночное путешествие морем и соединиться с Ней. Может, конечно, ничего подобного и не произойти». Сам он не собирался даже и пробовать, подобная перспектива попросту отталкивала его; если нам угодно было воспринять его слова как бред, тем лучше для нас: ныряйте, плещитесь, развлекайтесь от души, скоро нахлебаетесь вволю. Берите что дают; нет, откуда он все это знает и почему рассказывает нам, он и сам понять не может, но есть и продолжение истории — что будет дальше с Ней и с Героем, с Берегом и Пловцом, когда настанет время «слияния сущностей», время вместе создать нечто новое и при этом обратиться в ничто. Он соглашался со мной: в случае, если вероятный отпрыск подобного мистического союза не будет помнить о ночном путешествии морем, он вполне способен обрести некое ущербное бессмертие; участь его тем менее завидна — фантазия покойного была и в самом деле безудержна — если пловец-герой плюс Она дают в сумме всего-то лишь навсего еще одного будущего творца ночных морей и прочей ерунды при столь непростительных тратах времени. Если все дело только в этом — а он был убежден, что дело именно в этом, — милосерднее всего было бы отказаться принимать участие в подобном фарсе; истинными героями, с его точки зрения, были самоубийцы, а героем из героев стал бы пловец, который уже в Ее присутствии откажется от предложенного Ею «бессмертия» и положит тем самым конец по крайней мере одному циклу катастроф.

Как мы издевались над ним! Пришел долгожданный миг, мы ринулись вперед, мы жаждали покрыть себя славой, мы вожделели приключений, мы загребали воду, вопили во всю глотку, матерились, давили, спорили, уходили от опасности, убивали, изобретали законы, истории и взаимоотношения, отступали без боя, продирались вперед, но — умирали, умирали, умирали, все так же во тьме, покуда не осталась кучка изможденных калек, сипящих свое «Вперед и вверх» подобно злому эху. Затем умолкли и они, став, вероятно, жертвами, я могу лишь предполагать, чудовищной последней волны, — настал момент, когда я тоже, вконец опустошенный и отчаявшийся, дернулся в последний раз и отдался на волю течения, чтобы меня захлестнуло или носило по волнам, лишь бы не плыть больше. И вдруг — о, чудо! — единый миг, и море стихло! И вот возник из глубин, тепло и мягко, могучий прилив, и подхватил меня, и понес, как несет еще и сейчас, вперед и вверх, хочу ли я, не хочу ли, подобно великой реке радости, — и я вспомнил со страхом и содроганием учение моего ушедшего друга.

Я не обманут. Новое это чувство — от Нее: желание, овладевшее мной, — Ее чары. Искра разума оставляет меня; еще миг, я крикну «Любовь!», и похороню себя в Ее поверхности, и «преображусь». Я хочу сказать: я уже умираю; это существо, влекомое страстью, — уже не я; Я — тот, кто отвергает ночное путешествие и осуждает его! Я…

Я весь — любовь. «Приди!» — шепчет Она, и я лишаюсь воли.

Ты, кем я, может быть, скоро стану, кем бы Ты ни был: в последних содроганиях истинного моего я — я умоляю Тебя услышать. НЕ любовь движет мною! Нет; хоть чары ее и рвут из меня огненные слова песни о ней же, и пусть сейчас же утонуть мне за кощунство, я скажу правду. Через все опасности жуткого этого моря провела меня единственная надежда, последний дар несчастного моего друга: что Ты можешь оказаться сильнее, чем я, и что одной только силой внушения я смогу передать Тебе, вместе с официальным Тебе Посланием, частное завещание, личный мой завет страшной памяти и смелости сказать НЕТ. Пусть я сошел с ума, я мечтаю об одном: чтобы некое невообразимое мое воплощение (или мое и Ее, если уж так надо) смогло высказать, сколь бы искаженным или вольным ни оказался перевод, хотя бы отдаленное подобие моих слов. И если через все препоны вопль мой все же будет услышан, умоляю Тебя, к Кому и Чьими устами я говорю, сделай чего не сделал я: останови сей бессмысленный жестокий фарс. Заставь себя больше не слышать, как Она поет! Возненавидь любовь.

Все еще живу, плыву, горю. Прощай, последняя моя надежда; быть утопленным за ужаснейшее из богохульств у самого Брега. Возможно ли (старый мой друг улыбнулся бы), чтобы выживали в ночи лишь те, кто до конца последовательно говорил НЕТ? Но даже и в этом был бы Смысл, а смысла нет, есть лишь любовь, лишенная смысла, лишенная смысла смерть. Кто бы ни отозвался мне эхом: будь смелее, чем я! Конец всем ночным путешествиям морем! Хватит! И отрекись от меня, как только я отрекусь от себя, отрину себя, окунусь в Нее, которая зовет и поет…

«Любовь! Любовь! Любовь!»

Я появился на свет при обстоятельствах, скажем прямо, весьма лихорадочных, и поэтому на протяжении нескольких месяцев не имел даже собственного имени. Матушка, пока ходила беременная, посмотрела в дорсетском оперном театре «Анну Кристи» с Гарбо, и ей очень захотелось, чтобы у нее родилась дочка, которую можно было бы назвать в честь этой дамы Кристиной. При чем тут Кристина, я не знаю, но ей так хотелось. Когда меня привезли домой — а случилось это сразу после того, как папа очутился в психиатрической лечебнице «Восточное побережье», — об имени она даже и не заикнулась и не выказала ровным счетом никакого интереса к тому, чтобы заняться подбором чего-то более или менее подходящего, а семейство было слишком озабочено ее собственным состоянием, чтобы настаивать на этакой мелочи. С ней действительно не все было в порядке — то возбуждение, то апатия, то трещит без умолку, то слова из нее не вытянешь, то безмерно любящая, то столь же безмерно циничная, попеременно. Случались дни, когда она никому не позволяла до меня дотрагиваться, все сама, таскала меня с собой из комнаты в комнату, ворковала и тетешкала: на фотографии, сделанной дядей Карлом в один из таких дней, она стоит на фоне нашего замечательного «Конкорда», откинув назад красивую головку, повязанную шарфом, и с крупными серьгами в ушах, как у цыганки; глаза ее закрыты, она смеется, не выпуская изо рта сигареты; в одной руке чашка кофе, другая угнездилась на бедре насупившегося младенца. Но бывало и так, что я становился ей вовсе не нужен, и даже самый мой вид был ей решительно неприятен. Насчет моего кормления тоже все было непросто: если, к примеру, я начинал вопить, когда вся семья сидела за столом, вилки тут же застывали в воздухе, а глаза этак несмело косились на Андреа. Потому как, под настроение, она тут же извлекала грудь и, кто бы там ни был у нас в гостях, принималась меня кормить, продолжая курить или бродить по саду, — и ничуть не пыталась при этом устроить меня поудобнее, напротив, она подзывала тетю Розу и начинала допытываться у нее, и в самом ли деле у меня глаза Гектора…

«Ja, в общем, конечно».

«И аппетит как у папочки Тома. Конрад, смотри, как он ее терзает. Вот это настоящий мужчина».

Дедушка откровенно наслаждался этими сценами; он хихикал, если звучало его собственное имя, он подтрунивал над дядей Конрадом, когда тот отводил глаза: уж своих-то он не отвел бы ни за что на свете.

«Вот истинная аллегория Красоты, nicht wahr[2], Конрад? Мать и дитя».