«“«“«“Настала вороная ночь; Парис погиб, и Елена пришла потешаться под конское брюхо с новым своим приятелем, Деифобом. Натешившись вволю игрой в миссис Такой-то Греческий Герой и Этакий-то Царь, она наконец сказала своим собственным голосом: «Ты здесь, Менелай? Тогда, будь добр, послушай: в ту ночь, когда ты меня бросил, я бросила тебя, ушла под парусом прочь вместе с Парисом и с твоей казной. На первой же стоянке я стала гаванью его страстей; мы воздвигали храмы Афродите-Соединительнице. Я была княгиней вожделения, он — князем; от Греции до Египта, от Египта до Трои мы стирали любовью на нет гребные скамьи корабля. При помощи отваров и заклятий я девять лет не давала огню его страсти увять, заставила всю Трою и всех, кто ее осаждал, пылать моим телом. Педерасту Ахиллу грезилось, как он проткнет меня — но не мечом; не успел остыть Парис, горячий Деифоб уже занял на мне его место: тот самый, что и сейчас, возбужденный вашей деревянной придумкой, кроет твою Елену, пока она с тобой беседует. К кому бы это — совсем недавно — бегал в Трою проныра-Одиссей, и все то время, покуда обрабатывал меня, нашептывал мне на ухо самые грязные греческие непристойности — ах, я так устала от троянской речи! Еще, божественный Деифоб, еще! Ах!»”»”»”»

«“«“«“Вне себя от ярости, Менелай готов был надорвать и конскую утробу, и свою собственную, если бы предусмотрительный Одиссей не заткнул его, не запечатал словами: «Эта шлюха уже сыграла роль Клитемнестры и моей Пенелопы; теперь играет Елену». И они сидели тихо, в убийственном молчании, пока богам, улыбчиво-благосклонным к Трое, не надоела эта игра и любовники не вернулись в свою опочивальню. Тогда Одиссей отнял руку у Менелая ото рта и сказал: «Она должна умереть». Менелай сплюнул. «Вспори ее сам», — не унимался итакиец, — играть — так играть до конца»”»”»”».

«“«“«“Конь смерти засрал город греками; Менелай скрипнул зубами, вынул меч, передумал. Сыграв с начала до конца его неблагодарную роль, я хочу услышать одно-единственное слово, прежде чем перережу твое безупречное горло. Что имел в виду не ведающий лжи оракул? Почему ты сама знаешь что само собою разумеется кого и так далее?”»”»”»

«“«“«И сиплым шепотом ответила моя жена: «Ты знаешь, почему?”»”»”»

«“«“«Я с хрустом кинул меч в ножны, она подхватила халатик, я поволок ее на корабль сквозь пламя и проклятья, она свела колени, и вот я рыдаю на фаросском пляже, мне жаль, что я не умер, как, ты сказала, тебя зовут?»”»”»

«“«“И сказала Эйдотея: «Эйдотея». Я замялся, я закашлялся; «Я не мужчина, — промолвил я в конце концов, — когда-то я им был». — «Рекомендую замаскироваться, — сказала она. — Если же личина твоя слишком воняет, рекомендую амбросию. Мой шестой совет: амбросией не злоупотреблять; мой седьмой…» — Я так яростно плел свой рассказ, что запутался; где я был? То же самое и с маскарадом: когда настанет нужная минута, смело сбрасывай с себя все маски — и вперед…» Если схватить ее папашу, пояснила она, он станет сперва превращаться в животных, потом в растения и в винноцветное море, потом вообще не скажу во что. Если отпущу хоть на минуту, останусь здесь навечно; в противном случае он превратится вновь в Протея и расскажет мне все то, о чем я так страстно желаю услышать”»”».

«“«“«Держись, — сказала она, — это самое главное». Я спросил, чем обязан ее семикратной помощи и подсказке; она лишь улыбнулась мне в ответ — ненавижу эту женскую манеру — и ушлепала прочь вдоль прибойной волны. И вот сегодня, благодаря подаренным ею тюленьим шкурам и дезодоранту, я к тебе и подобрался на расстояние прыжка. Тут ты и попался. Впрочем, ты, должно быть, и без меня все это знаешь”»”».

«“«И сказал Протей моим голосом: «Что я знаю, чего не знаю, не твоего ума дело. А теперь отпусти меня, смертный, и я скажу, что стоит между тобой и тем, чего ты страстно жаждешь». Вот такая у него манера выражаться. Я не отпустил; он взбеленился: у меня, мол, есть одно-единственное достоинство, то же самое, что у кусачей черепахи, которой уже и башку отрубили, а она челюстей все равно не разожмет. В качестве предисловия к моему собственному уроку, он помучил меня свежими новостями с родины; как Агамемнону, Идеменею, Диомеду и прочим наставили рога поганые пацифисты и выскочки; как Клитемнестра облагодетельствовала моего брата не только рогами, но и топором? как неверная Пенелопа, прослышав о том, что Одиссей целый год спал с Киркой, а потом еще семь — с Калипсо, обесчестила его, отдавшись по очереди всем ста восьми женихам, девяти домашним прислужникам, Фе- мию-сказителю и козопасу Меланфию…»”»

«“Что такое? — вскричал Писистрат. — Телемак клянется, что они не слышали ни слова об отце, с тех пор, как он покинул Трою!» — «У пророков вечно путается в голове прошлое и будущее», — ответил я: «Не исключено, что миссис Одиссей нарезает круг за кругом именно сейчас, пока сынишка в отъезде. Но сдается мне, он знает, какую путаную пряжу прядет его мамаша; иначе бы он не сидел сейчас молча, а обозвал бы и меня, и Протея лжецами — или рванул бы на Итаку». Вот тут-то он и попался, некто: а дальше. — «А дальше, — «“А дальше», — сказал я Протею: «Почему я никак не могу выбраться с этого пляжа, и лечь на обратный курс, домой? Я устал держать в объятиях Зевс знает что; мидии на моих ногах обросли потомством; и разум мой, и руки онемели; наши бороды срослись и спутались; и речи твои, скользкие как рыбы, текут из моих уст, голосом Менелая. Зачем я сцепился с тобой? Что заставляет ветер дуть только с севера и обращает мою жену в ледышку?”»”»

«“«Протей ответил: «Ты задаешь слишком много вопросов. Не Афина преследует тебя, но Афродита. Оставь Елену здесь, со мной; возвращайся к устью великой реки Египет. И там, где от источников лесных в далеких и ужасных джунглях с водой пришедший плодородный ил заквашивает море, как вино, на радость вашим греческим поэтам, — такая уж у него манера выражаться, — устрой ты Афродите гекатомбу; проси прощенья у любви за недостаток веры. Елена выбрала тебя без всякого резона, ведь нет причин для истинной любви; вопросов больше ей не задавай, но обними, и ты увидишь, как тут же переменится погода. Пусти»”».

«“«Я попытался; это было не просто; он плыл и таял, маленьким этаким Нилом слез — моих слез. Потом прямо под берегом вынырнула Эйдотея, если только это была не ты…» — Напалубная Елена. — «Не он ли превращался в Эйдотею? А в Елену? Может быть, мне просто еще раз наставили рога, старая соль на привычные раны? Вспомнив свой жестокий урок, я задраил глаза, рот, ум; стиснул зубы и кормило, и пошел вверх по Нилу. Река переменилась до неузнаваемости; богине извращенно-полиморфной, как породившая ее морская путина, или как старый трюкач Морской Старец, Менелай принес в жертву двух телок-близняшек: Любопытство, Здравый Смысл. Я больше не спрашиваю, почему ты выбрала меня, которому не равняться клыками с Идоменеем, и так далее; если ты станешь уверять меня, что исключительно любовь ко мне толкнула тебя в объятия Париса и обрушила мир нам на голову, я даже бровью не поведу; «Ну, в общем, н-да, конечно», — только я на это и скажу. Я не спрашиваю, почему переменился ветер, твое мнение, я сам, почему я околачиваюсь здесь наподобие, по воле и ради моего рассказа. Крепи мой конец, подымай мою мачту, вези меня куда глядят твои глаза. Я верю — всему на свете. Я не понимаю — ничего. Я люблю тебя”».

«“Упрямая Елена прорычала: «Любовь!» — Потом добавила, когда мы хором простонали: «Любовь к другому превращает человека в Эхо, но убивает — любовь к тебе. Эндемион! Семела! Ио! Адонис! Гиацинт! Любовь толкает

Одиссея в море; бедную Каллисто любили, и она превратилась в путеводное для мореходов созвездие. Ты любишь меня, чтобы наказать за мою любовь к тебе?»”» «“«Такого глубокого смыслами греческого я не слыхал со времен Дельф», — восхитился я. — «Но разве я тебя о чем-то спрашивал?»”»