«“«Что ж, я подвергну эту твою истинную любовь истинному же испытанию», — сказала Елена. Она понемногу привела меня в чувство: при помощи холодной воды и пряностей из ее нильских запасов. «Я уверена в том, что ты вполне уверен в том, — уверенным тоном сказала она, — что мы были в Трое»”».

«“Ее лекарства оказались настолько чудодейственными, что буквально через пару минут я уже сумел восстановить дыхание и покаялся в том, что — да, уверен”».

«“Она сурово кивнула. «И ты подозреваешь, что я была тебе неверна?»”»

«“«Со всей присущей мне искренностью могу тебя уверить, — сказал я, — что ни разу подобная ложь с грязью на подметках сандалий не пятнала мраморных порогов моего воображения»”».

«“«Ни с Парисом? И ни с кем другим?»”»

«“«Ты взрываешь правду из меня как Одиссей Астианака у Андромахи»”».

«“«Иначе говоря, ты считаешь себя рогоносцем»”».

«“Я покраснел. — «Строить недостойные догадки не подобает мужу, умудренному и временем, и опытом. Тем не менее, я готов признать, что, когда как-то раз, осенним вечером, ближе к концу войны, я мерз в Троянском рву и наблюдал, как ты прогуливаешься с Парисом вдоль по крепостной стене, и возле каждой груди у тебя по темноволосому младенцу, а живот набух еще одним, упомянутый тобою термин промелькнул единожды у бастионов моей мысли, подобно летучей мыши в сизых илионских сумерках. Но может быть, мое суждение было неадекватным, ибо хитрая рана, которую нанес мне покойник Пандар, отравляла мой организм и мой разум…»”»

«“Елена осушила поцелуем мои давшие было течь глаза и сказала: «Муж мой, ни разу в жизни я не бывала в Трое»”».

«“Более того, — добавила она примерно через час, когда боцману уже почти удалось подавить вспыхнувшие на корабле беспорядки и рассадить команду обратно по гребным скамьям, — ни разу в жизни я не отдавалась ни единому мужчине, кроме тебя”».

«“«Мм»”».

«“Она надула губки и повернула их лево на борт. — «Ты мне не веришь»”».

«“«Слишком много лет прошло; ночи без женщин, дни — сплошная битва, — пояснил я, — волей-неволей даже в самых нежных закоулках наших душ поселяется мерзкий демон недоверия, который будет таскать убитого Гектора за перевязь, покуда след от мертвого тела рвом не опояшет крепость, но едва лишь приедет Приам и, выкупив остов, увезет его обратно в Трою, снова примется шептать по ночам: «Гектор жив». И если кто-нибудь скажет сейчас о Менелае: «Бесенок сомнения гложет его», — он нанесет удар в щит истины, и попадет не слишком далеко от навершия»”».

«“«Так пусть же сомнения больше не тревожат твою душу, — сказала Елена. — Твоя жена никогда не была в Трое. Из любви к тебе я бросила тебя, как только ты меня бросил, но прежде, чем Парис успел поставить меня раком. Повинуясь отцовскому приказу, Гермес в единый миг принес меня сюда, в Египет, к Протею, и сотворил Елену из облачной пены, дабы та заняла мое место»”».

«“«Все эти годы я изнывала на Фаросе, в спокойствии и непорочности, и ждала тебя, а Парис тем временем ничтоже сумняшеся умыкнул Елену Облачную в Трою, сделал ее своей любовницей и зачал с ней Бунома, Атана, Идэя и крошку Елену, самую из них из всех лапочку. И не меня ты забрал из Трои, но Елену Облачную, а потом Протей развеял ее по ветру в тот самый день, когда ты его поймал. Когда ты уехал улаживать свои проблемы с Афродитой, я проскользнула на борт. Вот она, я. И я тебя люблю»”».

«Не прошло и четверти часа, и она спросила у сидящего с отвисшей челюстью меня: “Ты мне не веришь?”»

«“«Какие у меня основания для того, чтобы подвергать твой рассказ сомнению? — прошептал я. — Но вышеупомянутый бесенок никак не даст мне покоя. «Откуда ты знаешь, — шепчет он моими же губами, — что та Елена, которую ты теперь пытаешься удержать — не облачная? А что, если настоящая твоя супруга до сих пор обретается в Трое или валандается в погрязшем в грехах Египте?»”»

«“«Или дома в Лакедемоне, — добавила Елена, — где она и прожила все это время, дожидаясь своего законного супруга»”».

«“И батальный вопль Менелая известил всех имеющих уши от бака до юта о том, что до него дошло: вся троянская резня, все неудачи и горести, начиная от давным-давно забытых и заканчивая совсем недавними, суть не что иное, как навеянная Зевсом греза, которая ниспослана мне только затем, чтоб привести меня на Фарос и заставить забрать оттуда жену — или ее нимбическое подобие. Ибо, насколько я мог теперь судить, то, что я держал теперь в объятиях, могло быть всего лишь очередной придумкой, скажем. Протеем, собственной персоной, который в поисках неизведанного перекинулся с морских коров на отставных генералов-рогоносцев…”»

«“«Опять двадцать пять, — сказала Елена. — Через пять минут ты скажешь, что рыбачить на дальний пляж отправился облачный Менелай! Шлялся чуть не двадцать лет бог знает где, я бы тебе это и на том свете припомнила, если бы в данный момент нынешние твои сомнения не досаждали мне еще того пуще. И если бы не была бессмертной. Однако Любовь велит мне — вместо того чтобы воздать тебе око за око — принять во внимание единственный порядочный поступок в твоей жизни и окончательно снять груз с твоей души». — С этими словами она взяла меня за руку и сама направила ее в ту укромную райскую лощину, где растут златые кущи Афродиты, прибавив: «Если то, что у тебя в руке, — лишь облачная греза, тогда развей ее по ветру; если настоящее — значит, Елена реальна и любит тебя. Оставь ворчбу и недоверие, стань парой мне! Бессмысленный ответ к загадке нашей странной свадьбы, истории безумнейший секрет, краеугольный камень той из грез построенной психушки, которая зовется жизнью; любовь, убийца бесов, беспощадная, как солнце! Любовь! Любовь!»"».

«“Кем я был? Кто есть сейчас? Просто Менелай, если на то пошло: пылинка в колдовском котле, малая щепка в Троянском пожаре ее любви! Гвоздь удерживает древесину или древесина — гвоздь? Тем поглощен, чем сам всю жизнь питался; на том стоял, на чем стоять не в силах; что бы там ни называлось Менелаем, Менелаем быть перестало. Наверное, где-то я все-таки не допустил ошибки”».

«“«“Ты не умрешь в обильной лошадями Арголиде, сын Атреев…’’» — процитировала мне жена последние слова Протея. — Настанет твой последний день, и боги унесут тебя в блаженные угодья, где не нудят ни дождь, ни страсть и где ты станешь бессмертной и бессменной вывеской для собственной жены, ее нетленной парой в медоточивой вечности богов. Не светлокудрый крик на поле брани и не водительство народов тебе даруют вечность, но большее, но тот единственный и вечный факт, что был ты мужем и возлюбленным Елены: его лишь олимпийцы примут, и сочтут тебя, как и они, бессмертным”»”».

«“Миноги и палтусы рыдали от счастья, каракатицы плясали на верхушках волн, хоралы крабов, гимны килек потрясли видавший виды, мерцающий опаловым отливом небосвод. Как выщелоченный морем скиталец пробивается к дому сквозь вздыбленную морем вотчину камбал, теряет свой корабль и корабельщиков, пытается доплыть до суши на случайно подвернувшейся под руку щепке, оставляет всякую надежду и складывает руки, и вдруг он поднят из воды на темно-призрачный корабль, его, во сне, везут к родным камням и отмелям, где он и просыпается на следующее утро с неосмысленным стоном, прикидывая, куда он попал и какую на сей раз измыслить ложь, чтобы его здесь не убили, и вдруг штормовою волной нахлынет осознание того, где он в конце-то концов оказался, и он обнимет родной берег и сольется с ним до полного и сладостного забытья. Вот так и Менелай, насколько я понимаю, ошкуренный любовью, сложился аккуратной бухтой в объятиях Елены, был задраен ею в трюм и доставлен по месту назначения, и буквально в мгновение ока — так ему показалось — очутился в Лакедемоне, где и с тех пор и обретается, так и не придя в себя. Она вернула его в супружеское ложе; а был ли он когда-то в Трое? Откуда йодистый запах морского рассола, который, как чудится ему порой, сквозит в ее благоуханной пещере? За что он уцепился обеими руками, за спинку ложа или за точенное из ели конское ребро? Он держится, и держится молодцом, но только он утратил способность принимать мир всерьез. Место и время, субъект и объект действия потеряли всякий смысл. А может быть, я закупорен в конском брюхе, сплю и вижу сны? У истоков Нила умоляю Любовь о пощаде? Телемака я держу или холодного, как остывший очаг, Писистрата? Нет-нет, я на фаросском пляже, никогда его не покидал и не покину. Пещерный эпизод, казалось мне, окончен, и остался эпизодом; едва войдя в Елену, я понял, что вся последующая история есть не что иное, как Протей, который-таки умудрился перехитрить меня…”»