Как только она ушла, он потянулся за коробочкой со снотворным, лежавшей про запас в ящике стола, и не стал его принимать только потому, что пытался одновременно дописать предложение — а предложение он при этом сам же трусливо растягивал и растягивал, жертвуя риторическим эффектом, поскольку понял, что, и так далее. Кроме того, торопливо добавил он, у него еще не было времени как следует описать свою гостью, на радость сытому и готовому, в пределах разумного, жертвовать собой читателю: она была очень даже хорошенькая, та, которую он так в конце концов и не стал описывать на радость, и так далее, поскольку и внешность ее, и характер отличались редкостным непостоянством. Ее вмешательство в творческий процесс вдохновило его на несколько фраз о том, в какой степени художественное творчество неизбежно делает его частную жизнь достоянием гласности, хотя в данном случае о каких бы то ни было посягательствах на нее можно было говорить лишь в ничтожно малой степени, в сравнении с тем, что обычно приносит с собой его профессия. Речь идет о том, что, хотя он и не брал персонажей и ситуации непосредственно из реальной жизни, и не позволял ничего подобного своему автору-протагонисту, любой более или менее внимательный читатель его oeuvre[46], его чего, вполне мог умозаключить, что автор этих текстов боится, к примеру, шизофрении, импотенции творческой или сексуальной, самоубийства — а проще говоря, боится и жить, и умереть тоже боится. Его художественная проза была весьма озабочена такого рода страхами, помимо всего прочего, чем она тоже была всерьез озабочена. Хот дог. Что же касается выползающего из-под его пера предложения, то ведь в конце концов он не был уж таким не могу каким шизофреником, и импотентом не был, ни в том, ни в другом смысле, и до сих пор не застрелился, — но вот беда, вечно приходится переживать за следующее предложение. Вечно приходится переживать за следующее предложение. В общем, спешно подвел он черту, подобное ограниченное саморазоблачение не представляет собой состава преступления, показывая в истинном или несвете настолько малую часть его личности, неразличимо крошечный отрезок его жизни — и даже такого рода обобщения, сделайся они достоянием гласности, никто не сочтет достойными внимания, разве только в смысле полного отсутствия чего-либо действительно достойного внимания. Ну что ж, продолжать-то будем.

Памятуя о том, что он не довел до конца высказанную ранее мысль о возможности получить из ситуации vis-a-vis с читателем некую выгоду (если честно, теперь он уже сознательно оттягивал необходимость вернуться к этой теме, предчувствуя, что она может стать кульминацией всего рассказа), он старательно разработал пару вспомогательных вопросов, прекрасно отдавая себе отчет в том, что испытывает, и даже исчерпывает, терпение, сколько его там ни осталось, читателей, сколько их там ни осталось, чьих бы то ни было старательно разработанных, но занимающих место и время вспомогательных вопросов. Является ли роман его жизни, к примеру, неким roman à clef [47]? К этому жанру он относился ничуть не менее презрительно, чем ко всем прочим вышеупомянутым; однако при том, что при составлении и написании вводной, организованной вокруг наречия «презрительно», конструкции ему казалось само собой разумеющимся, что лично в нем не «выведен» никто другой, как не является он и актером, играющим самого себя, к тому времени, как он добрался до основного предложения, ему пришлось признать, что ответа на этот вопрос попросту не существует, поскольку тот «настоящий» человек, которому он соответствовал бы в roman à clef, сам по себе не будет включен в roman à clef а персонажи подобных романов обычно и понятия не имеют о такого рода раздражающих соответствиях.

Равно не имеющим ответа был, к примеру, вопрос о том, когда «его» история (он воспринимал ее так для пущего удобства и утешения, хотя прекрасно понимал, что может и не являться в ней центральным действующим лицом; это может быть история его жены или одной из дочерей, его воображаемой любовницы или человека-который-как-то-раз-чистил-ему-дымоход) началась. Вполне вероятно, что с момента его рождения или даже на несколько поколений раньше: Bildungs-roman[48], Erziehungsroman[49], roman-fleuve[50]! Весьма вероятно, что именно в этот момент он окончательно уверился в собственной вымышленности: вот с этого и нужно бы начать, так же как он начал этот пассаж, выползающий в данный момент из-под его пера. Если дела обстоят именно так, то, выходит, ни годы детства, ни отрочества, ни юности не являются «реальными» в первичном смысле этого слова, но всего лишь «предысторией», состоящей из нескольких умело расположенных вводных измышлений, быть может, намеренно создающих превратное впечатление, или своего рода вставных новелл, быть может, неоправданных с точки зрения основных доминант его нынешних воспоминаний и размышлений. Бог, так сказать, упас своих читателей от тяжеловесных и надуманных экспозиций, каковые имеют обыкновение начинаться где-нибудь в сельской местности невдалеке от *** в июне *** года автору романа *** пришло в голову, что его собственная жизнь могла оказаться ***, в котором он сам мог играть роль главного или же второстепенного персонажа. В это самое время он находился в обшитом дубовыми панелями кабинете старого семейного летнего дома; сквозь лавандовый полог истерии он увидел, что его жена снова решила стать подлежащим в этом придаточном предложении, которое само по себе служит прямым дополнением к его собственному наблюдению. Она была очень даже хорошенькая, та, которую он не стал описывать, ибо придерживался раз и навсегда принятого правила: не тянуть персонажей из жизни в текст, как будто на виселицу. Н-да, так себе шутка. Отшвырнув свою докучную историю прочь, он нетерпеливо распахнул застекленные двери, ведущие из кабинета к почти отвесному спуску от достигнутых некогда высот к почти неизбежной депрессии.

Он упорно цеплялся за свое повествование, но диспропорция между огромным количеством рассуждений и практически полным отсутствием действия, между рациональной и драматической его составляющими, вгоняла его в депрессию. Однажды он слышал критическое мнение о «Гамлете» как о простой последовательности монологов, кое-как скрепленных совершенно неправдоподобным сюжетом; он был живой свидетель итальянской оперы, в которой драматические сцены служили всего лишь необязательными вставками между ариями, чтобы зрители хотя бы время от времени могли передохнуть. Если он и вправду не воспринимал свою «настоящую» жизнь всерьез даже тогда, когда она в буквальном смысле слова брала его за горло, данный факт ничуть не помогал ему в понимании того, является ли данный факт причиной или следствием невыносимой занудливости написанной им истории или же он и то и другое разом.

Подытожив эти рассуждения, он подытожил эти рассуждения: сколько исписано страниц, а базовой ситуацией до сих пор даже и не пахнет, следовательно, с драматической точки зрения его история лишена всякого смысла. Если рассматривать отсутствие базовой ситуации или, если точнее, отчаяние протагониста по поводу этого отсутствия и его бесплодные попытки хоть как-то компенсировать недостачу, в качестве некой базовой ситуации — может, хоть в этом случае история жизни приобретет какой-то смысл? То есть «драматический» смысл, так ему казалось, хотя уловка эта носила характер настолько софистический, что была скорее способна вызвать раздражение, нежели увлечь.

Читатель! Ты, упрямый, ни на что не годный, шалеющий от печатного слова ублюдок, ты, ты, я к тебе обращаюсь, к кому же еще, — из самого нутра этой чудовищной прозы. Так, значит, ты дочитал меня досюда? Даже досюда? Ради какой такой неведомой мне радости? Какого черта, спрашивается, ты не пошел в кино, не врубил телевизор, не принялся глядеть в стену, не отправился перекинуться с приятелем в теннис, не начал бить клинья под некую особу, про которую ты подумал, как только я упомянул о забивании клиньев? Неужто ничто на свете не способно пресытить тебя, набить твое брюхо, вызвать в тебе отвращение? И как тебе не стыдно?